рус | eng
Афиша Спектакли г. Томск,
пер. Южный, 29,
тел. (3822)42-04-86
2ky@mail.tomsknet.ru

<<<Оглавление<<<

  Я писатель.

    Я - писатель. Вечером, очень поздно, когда никто не мешает, завариваю чай, зажигаю настольную лампу и кладу перед собой стопку чистых листков. Чтобы писать.
    Писатель я ненастоящий. Это у меня такая игра.
    Сажусь и бужу свою Фантазию. Она нехотя просыпается, начинает одевать на себя что под руку попадет и расталкивает свою сестру Воображение. Они всегда спят в одной кровати.
    Вот они начинают бродить по комнате, сонные еще, спотыкаясь об угрызенья совести, что валяются тут и там. Сама же совесть сидит прижавшись в углу на своем сундуке и пучит осоловелые, никогда не закрывающиеся глаза. Что ей в сундуке не сидится?
    Любовь пока спит. Устала. Пусть отдохнет. Ей в последнее время туго приходится.
    А мы пока достаем свои стеклышки и начинаем через них разглядывать мою жизнь, что кучей свалена в ящике в углу. Вот совсем свежий кусочек. Стучат в дверь. Эта дверь, в которую входит только любовь. Чего стучать? Поздно уже. Вот она, спит.
    Страшно подумать - ведь она, войдя сюда, может только умереть! Только умереть. А потом придут какие-то люди в черном и унесут труп, просто завернув его в серое одеяло. А следом за ними в открытую дверь ворвется ветер и задует слабый огонь. И все. А дверь никто не запрет, так и будет болтаться и скрипеть на ржавых петлях. И некому будет ее закрыть и прекратить этот невыносимый плач опустевшего дома...
    А пока она спит.
    Старый стол, сколоченный из некрашеных досок, кряхтит под тяжестью жизни. Конус желтого света от простой лампы, прикрытой жестяным абажуром, выбирает из полумрака комнаты и этот стол и нас троих. Пока Лень и Усталость где-то бродят в потемках под дождем, мы все разглядываем кусочек за кусочком...
    Я писатель. Осторожно отдираю лоскутки кожи, тщательно оттираю кровь, расправляю на столе, рядом кучкой сыплю горсть слов, что я отыскал у себя и начинаю раскладывать их. Лоскутки небольшие, да и слов не-много, только самые верные и каждому свое место, - его надо найти и не ошибиться. Эти слова - все, что мы разглядели, все, что смогли понять из прожитого мной.
    Я прожил и хочу оставить. На память. На память! Чтобы не забыть, вспомнить при случае, когда понадобится. Такое может случиться, уверяю вас.
    Лоскутки складываю в коробочку из кедрового дерева. Лоскутки моей кожи. Это часть меня, часть моего тела. Осторожно берите их в руки. Не надо их комкать и рвать. Мне же больно.

Птицы

                По пальцам по рукам
                Хватающим за борт
                Спасительного шлюпа
                Наотмашь не любя
                Лупи лупи лупи

    Вот этот дом. Ни к чему не привели бестолковые попытки не прийти, избежать, вырваться из этого порочного круга, задушить неугомонное сердце подушкой беспощадного нельзя. Все напрасно. Вот этот дом.
    И крылатые уже тут - мнут подоконники, заглядывают в окна, рас-топыривая крылья, вытягивая шеи. Что вы делаете, птицы? Мне бы отпугнуть их , обратно позвать. Не надо так. А я стою в оцепенении и только одно колотится в виске: я не могу больше, я не могу, не могу...
    - Что это? Птицы?
    Отворилось окно и они заворковали, затрепыхали крыльями. Садятся на руки, на плечи. А она рада. Просто улыбается и кормит их с ладони хлебом.
    - Вам что-нибудь нужно? - она наконец увидела меня.
    - Нет, нет, что вы. Все хорошо.
    - Это ваши птицы?
    - Да, мои.
    - Какие славные.
    - Отпугните их.
    - Зачем? Они ведь хороши.
    - Прогоните их...
    - Но почему? Что в них дурного?
    - Пока не поздно...
    - Странный какой. Славные птицы. А вы что не проходите?
    - Нет, нет, что вы, мне нельзя.
    - Конечно вам что-нибудь нужно.
Конечно нужно, но что? Как мне все это объяснить, чем оправдать?
    И я снова увожу себя подальше от этого дома, стараясь не думать и все равно перебираю в памяти то немногое, что у меня было о ней. И пытаясь найти всему этому объяснение. Не находил. Понимал только одно - сердце уже не может жить там внутри, ему там нечем дышать. А боль эта уже как вино. И потом птицы... без этого всего их не будет.
И я снова увожу себя подальше от этого дома и тупо твержу как стих-заговор: перебродит все уляжется залечу, перебродит все уляжется залечу...
    - Ох, как вы меня напугали!
    Оказывается я сижу под дверью ее дома. И наверно давно.
    - Слышала что кто-то прошел, вроде, и тихо... А потом в дверь скребется.
    - Извините, я не соображал что делаю.
    - Да входите же в дом.
    - Вы бы лучше прогнали меня.
    - И что вы такое говорите все время. Право перестаньте. И входите. Чаем вас напою. Да и птицы ваши еще здесь.
- Они и не улетят.
    Я сидел и видел ее перед собой. Закрывал глаза и слышал ее голос. Мог протянуть руку и снова ощутить ее ладони в своих... И я пил эту чашу, запретную чашу свою. Пил крепко, прижав ладони одна к другой, чтобы не расплескать драгоценной влаги. Пил и хмелел от ее голоса, от того что все-таки пришел сюда, все-таки пришел... Ей бы не пускать меня, не пускать...
- Расскажите мне что-нибудь.
- Я не знаю, что вам нужно.
- Ну хоть про дом. У вас есть дом?
- Был.
- Почему был?
- Я не хочу туда возвращаться.
- Ну расскажите, какой он был?
- Зачем рассказывать какой он был, если его уже нет. Я так не смогу.
- Тогда пусть как будто он есть.
- Наверное у меня не получится.
- Ну хоть попробуйте.
Я попробовал.
- У меня есть дом...
- Вот видите, получилось.
Это был действительно мой дом. Точь в точь. Дверь, окно и пыльный солнечный луч сквозь приоткрытую раму, паутина в углу. Мой дом. Как я его мог бросить и забыть?
- Ну что же вы, продолжайте.
Я попробовал продолжить.
- Вот. Это мой дом. Сюда редко кто заходит. Одних я не пускаю. Для других он открыт, но они не идут почему-то. А вот окно. Кое-кто любит в него заглядывать. Иногда по долгу разговариваем. Им вечно что-нибудь не нравится, а что-нибудь нравится. Глаза их поедают все, что в доме есть, но не от жадности, из любопытства. Я работаю, а они смотрят. И разговаривают. Есть еще дверь, она тоже открыта. Но в дверь они не заходят. Только смотрят в окно. Хорошо смотрят. По-доброму. И разговаривают. Тоже хорошо.
- Это вы сами сделали?
- Осторожно... А впрочем, уже все равно. Я забыл совсем.
- А что это такое?
- Это моя работа, мои вещи.
- А почему они все здесь?
- Им некуда деться.
- Все в пыли, паутине... Они что, такие старые?
- Нет, они такие ненужные.
- А у этой и колес уже нет.
- Я их вон туда поставил. Только она тоже не заработала. Как впрочем и другие. все они или недостроенные, или развалились по дороге, едва отъехав. а сколько сил положено, сколько предательств.
- Предательств?
- Да, но это маленькие предательства. Совсем мелкие. Люди их даже не замечают. И прощают сами себе. Это же просто: пройти, не заметив, мимо своего предательства. Вы что-то обронили. Я? Да ну что вы, это не мое.
- Почему вы бросили свой дом?
- Понял, что больше не смогу. Не смогу видеть эти вещи, никому не нужные. Это проклятое окно и пустую дверь, куда никто не входит. Днем делать бессмысленную работу, а по ночам жечь свою тощую свечку. И скрипеть пером по желтой бумаге. А утром сжигать все в холодном камине. Что вы делаете?
- Это та самая свечка.
- Но я же поклялся больше не зажигать ее.
- А вы и не зажигали. Это я зажгла.
- Ну хорошо... только осторожней.
- А что вы делаете?
- Не знаю. Я же все бросил.
- Странный какой. Ну вы же пробовали уже. Вот заладил: "был", "не знаю". Как, право, трудно с вами.
- Ну, хорошо. Сначала я делаю ночь.
- Ночь?
- Да, очень важно, чтобы была ночь. Тогда никто и ничто не мешает. Не говорит, не ворчит. Тихо так, спокойно. Тогда можно услышать... как стучит сердце, как текут мысли, болит душа. Ночь -
это когда нет постороннего света и можно зажечь свечу и осветить только то, что нужно, то, что рядом и важно.
- А свечки там, в ящике лежат?
- Ну да, там их полно.
- А откуда они там?
- Кто его знает? Я не думал. Ну вот, делаю ночь и зажигаю свечку. И достаю бумагу. Помните ту, желтую?
- Она какая-то ненастоящая, самодельная.
- Да.
- А где вы ее берете?
- Покупаю.
- И дорого?
- Да, в общем-то, дороговато. Знаете, иногда бывает так, что нечем платить. Придешь и топчешься. И стыдно так. А в карманах пусто. Потому что спокойно следишь, как твоих друзей опутывает паутина, как они привыкают к теплым, мягким тапочкам и прирастают к ящикам. Они все это ловко оправдывают, а ты молчишь. И сам не задыхаешься от отчаяния, от бессилия помочь им выбраться из удобного, мягкого, теплого болота. Когда не захлестывает до головокружения страх потерять эту женщину.
Хорошо, что все это недолго. Потом опять бросаешься в эту сумасшедшую жизнь. И тогда уже получаешь эту ночь...
... и эту бумагу...


    Вступление

    Прежде чем начать, надо вглядеться. Хоть мысленно, хоть так. Много вас, разные. С чем пришли? Ждете. Лиц почти не видно. Это хорошо. Так легче - значит и глаз не видно. Надо только выбрать одни глаза, чтобы держаться за них, когда будет особенно страшно. Будет, я знаю, я этого хочу.
    Итак, занавес...
    Я достану сердце. Вы когда-нибудь доставали свое сердце? Под взгляды? Колючие, шершавые, грязные, равнодушные, светлые, чистые, нежные, добрые, любящие, в конце концов. Много вас. разные.
    Но зачем это?... Сердце... Жалко ведь. А как иначе?
    Это мое сердце. Осторожно - Оно живое. Бьется. Ладошки чашечкой, а все равно страшно - вдруг выпадет?
    А правда, зачем все это?
    Чтобы через ВСЕ почувствовать те добрые, нежные, любящие, в конце концов. В бессильном отчаянии закрыть глаза и на усталом лице ощутить вдруг теплые ладони. Боль забудется, а это останется.

Письмо

...Знаешь, борюсь сама с собой, написать тебе, или не стоит...

А мы бросаем на весы
Несоразмерные предметы
И ищем впопыхах ответы...
А стрелка безнадёжно врёт.

Не допускаем до себя
Чего-то важного, большого,
Забор построив из земного,
Из мнений, взглядов и обид.

Своё укрыв в души потёмках,
Не откликаемся на крик,
А ждём, что вот, настанет миг,
И всё изменится... наверно...

....Почему-то в аэропорту искала повсюду глазами тебя...Такое чувство было, что ты рядом...

Спускаюсь лестницей в провал,
Рукою трогая перила.
А рядом, под рукою сила
Плеча надёжного овал.
Спускаюсь в тьму не беспокоясь,
Ища беспомощно рукой,
А знаю - протянуть лишь стоит,
И пальцы попадут в покой
твоих ладоней.

...А на душе смутно и тревожно. Надо что-то понять для себя, определить. Думала, что здесь до меня что-то дойдет, разберусь в себе. Нет, пока что не получается. Думаю что на это время у меня еще будет...


Ветер,
листья,
дождь...
и осень?
Осень? Слушайте, откуда?
Что за листья ветер носит...
Так я снова плакать буду...

Было ж лето, солнце, травы.
Я цветы рвала и пела...
Что за жёлтая отрава,
Этих листьев злая пена.

Надо как-то переделать...
Надо вспомнить... что-то было...
Нет, мешает дождь... Заныло
Сердце, надо что-то делать...

Может быть весна?
Ах, листья,
Как их мнет и носит ветер...
Я ведь тоже вроде гостья
В этом лете... чьём-то лете...

...Твой подарок взяла с собой... Молюсь на него...

Вы уезжаете и вам в порыве кто-то что-то дарит
Вы уезжаете, с собой берёте маленький подарок.
Зачем???
Дан он был на память...
Так, значит, помнить Вы желали?
Что ж, помните и в этом нет греха,
но вот молиться....

Значит тот кто дал вещицу...
так вам дорог?
Молиться?...
Это очень много...

...Хотела написать совсем другое, но не получилось. Но другого, наверное, и не надо было, правда?...

Хотела написать другое,
Хотела, но не получилось.
Не вышло.
Чьё же это горе?
Одна останется любовь,
Другая так и не родилась...



Любите...

    Иногда ,когда стая возвращалась на озеро, недалеко от того места, где они приземлялись, за кустом смородины ждал он. Ждал, одурманенный запахом зрелого листа, близкой осени, ожиданием встречи с ней. Он вытягивал шею, приподнимался, опираясь на крылья, - будто это могло приблизить прилет стаи, встречу с ней.
    Каждый раз, до самой встречи его переполняло непонятное, бесконечное чувство счастья. И хотя при встрече оно пропадало, оставляя вместо себя муку, он всегда с нетерпением ждал этой минуты, ждал, бессмысленно на что-то надеясь.
Не убивай любви, приятель
В себе и в любящем тебя
Дай разгореться, дай истратить
В сего себя, всего себя
Не оттолкни души горящей
Не дай задуть её ветрам
В глухой степи, во тьме слепящей
Назло всем сплетникам, врагам
Не оттолкни руки, не надо
Вложи свою и будь нежней
За это не большая плата
Ведь та любовь тебе нужней

    Потом он улетал к себе, унося с собой горечь, тоску и... любовь. И когда наваливались невзгоды и неудачи, мысли обращались к ней, и это его спасало... Постоянное внутреннее одиночество отбирало силы, комкало жизнь, но была любовь, была в его жизни Она, были встречи... Крохи..., но что поделаешь!?...

(у зеркала)
Как жалок ты, влюблённый без ответа
Как ты смешон, как мелок и безлик
Ты потемневшая от времени монета
Ты согнутый под бременем старик

Что хорохоришься, на что ты уповаешь,
Что можешь изменить в своей судьбе
Ты сорванный цветок, ты увядаешь
И не откуда силы взять тебе

Как святы двое, что друг друга любят
Как жалок ты, влюблён и не любим
Они правы, их время не осудит
А ты как вор безжалостно судим

Зачем-то вечно что-то затеваешь
Чтоб оказаться рядом хоть на миг
Украдкой ищешь встреч, хитришь, лукавишь
Ты даже к этому уже привык...

Слова бросал отрывисто и смело
Взбодрённый чуть дешёвеньким винцом
А отраженье злилось и сопело
Его я слов не слышал, но лицо!!!

Две гитары


Незаметно опускается вечер. Чуть свежеет. Солнце давно опустилось за дальние леса и о нём ничто уже не помнит.
Сумерки.
Костёр, днём незаметный, постепенно становится единственным властителем окружающего и лес послушно обступает его всё теснее прижимаясь ствола-ми.
Звук гитарных струн наполняет лес
Среди тихого их разговора
Слышно голоса два, будто слышим двух
Будто тихо беседуют двое

У костра две гитары поют
Две натянутых туго души
Две, оставив квартирный уют
До лесной дотянувшись глуши

Дотянулись, и звуки нашли
Отголоски в лесной тишине
Дотянулись и стали в ночи
Обниматься, метаться и петь

Словно пламя метаться и жечь
Наболевшее что-то в себе
Обниматься на миг и лететь
В диком танце не веря судьбе

Забывая о жизни другой
Неизбежной в людской суете
Забывая о том что стеной
Встанут завтра меж ними все те

Кто остался в уюте квартир
Кто не ведает леса в ночи
Стережёт свой устроенный мир
Без мечты, без надежды и сил

Но устав (всё сгорело до тла)
Опускаются, меркнет огонь
Прикоснулась к плечу голова
Не спугни, не нарушь и не тронь

Тихим голосом, мерно дыша
Успокаивал лес голоса
Он стоял, он темнел, не мешал
Он окутывал, пьяно ласкал

И послушные, вняв, обнялись
Не метались, но пели вне сна
А покорная доле своей
Укоризненно скрипнет сосна

У костра две гитары поют?
Нет одна, да откуда здесь взяться второй?
Но мы слышали голоса два!
Это эхо ответило той...
Гаснет костёр. Ночь вступает в свои права.
Было - не было? Слышали - не слышали?
Лишь в потёмках бродит чья-то боль-тоска и тихонько постанывает, задевая за стволы.

Любимое кресло   

- А это у вас что?
- Это моё Любимое Кресло!
- Странное какое...Будете сдавать в багаж?
- Да вы с ума сошли!!!

Она придёт усталая с работы, подальше от бестолкового сидения, и обязательно проходя скользнёт по спинке любимого кресла, и оно успеет коснуться губами её ладони. Эта уловка настолько сильна, что она непременно задержится и присядет, оправдываясь тем, что хочет передохнуть. А на самом деле голова её опустится на плечо, зароется, коснувшись шеи губами, обовьёт прохладные руки и почувствует на себе ответные тепло его рук. И это будет длиться...
Для всех она просто присела и уже поспешила на кухню. Она подарит свою заботу и любовь, свою бесконечную доброту всем кто рядом с ней, а в сторонке, никому не мешая будет стоять любимое кресло и ждать её с нетерпеньем, и всякий раз дожидаясь...



Старый Город

    Старый Город был старым городом. В нем было полно всего: и грязные затхлые подвалы, забитые всяким хламом / а кое-где этот хлам плавал в вонючей жиже сомнительного происхождения / , и приличные сухие подвальчики, и старые едва живые дома, и дома приличные, и даже дворцы с мраморными колоннами, белыми лестницами, тихими скворечниками и уютными комнатками, с большим плоским залом торжеств, обитым дурацким красным плюшем и с дрянной акустикой.
    В приличных домах и дворцах жили серьезные люди. Им не было дела до того, что творится в городе, какую воду пьют его жители и как живется тем, кому место хватило только в подвальчиках. Как всегда случается, именно в этих сомнительных подвальчиках ютились самые интересные и талантливые жители Старого Города. Как раз в таком тихом приличном подвальчике, куда можно было пролезть под трубой с журчащими нечистотами / и если повезет, то удачно /, так вот, именно в таком подвальчике жили Пьеро и Мальвина.
    Жили они ничего. Часто из подвала доносился смех и бряканье ложки о чашку - это Пьеро и Малвина пили чай с булочками.
Конечно пол в подвальчике становился сырой, а то и мокрый. Тогда Малвина кривила губки и сидела на высоком табурете поджав ножки в белых гольфиках, а Пьеро горестно, по театральному, вздыхал и разводил беспомощно руками с длинными рукавами. Эти рукава и поэтическая душа Пьеро, наверное и делали его беспомощным.
    И конечно, однажды подвальчик затопило совсем и бесприютные Пьеро и Мальвина стали скитаться по городу в поисках мало-мальски приличного подвальчика, потому что место для них, повторяю, было только в подвальчиках.
    Тогда-то и наткнулся на них Буратино. Он тут же влюбился в Мальвину и подружился с Пьеро, хотя он ему многое прощал.
    И поклялся Буратино, что Мальвина будет жить в приличном подвале, сухом и уютном. Мальвина слабо верила в это, но Буратино-то знал, что если дружно взяться, то они с Пьеро из любо
го подвальчика сделают приличный. Надо только дружно взяться за дело и оборвать эти несчастные длинные рукава и прекратить, ну хоть на время, эти поэтические разглагольствования, которые отнимают столько времени.
И Буратино нашел такой подвальчик и со свойственной ему энергией взялся за дело.
    Но какого же было его удивление, когда Пьеро отказался расстаться со своими длинными рукавами. Бедный Буратино. Как он его уговаривал, угрожал, даже писал агитационные стихи, но ничего не помогало.
    И тогда Буратино попытался добиться всего один.
    А в это время во дворце стало как-то скучновато. Мы не будем на-мекать на то, кто в нем тогда жил, скажем только, что развлечениями заведовал Дуремар. Верхние покои пустовали /там раньше обитала Шушара/, но она куда-то делась и развлекать теперь было некому. Дуремар знал обо всем, что творится в городе, знал он и Пьеро. И задумал он хитрость.
    Зная характер Пьеро и нисколько не опасаясь Буратино, он решил предложить Пьеро "золотой ключик". Ведь Пьеро услышав, что его будет ждать сказочная жизнь, не будет разбираться, настоящий это ключик или нет.
    И вот однажды, он подкараулил Пьеро возле булочной, где тот всегда покупал булочки и предложил ему ключик.
    Все вышло так, как предполагал Дуремар.
    Вернувшись с булочками Пьеро заявил, что теперь они будут жить во дворце, при этом его рукава воинственно болтались из стороны в сторону и пролетали у самого носа Буратино, норовя его снести, но по счастью он остался с носом.
    Мальвина очень обрадовалась. Ей казалось, что она любит жить во дворце. Да, она устала от грязи и хлама, ей хочется красивого, белого, мелодичного...
    Бедный Буратино, у него тоже опустились руки.
    Теперь он иногда заходит к Мальвине и Пьеро, попить чай с их бу-лочками, послушать новые стихи Пьеро, посмотреть на Мальвину, которая стала красивее, но была уже не та Мальвина, простая и искренняя. Появилась какая-то фальшь.
    А Пьеро? Бедный Пьеро. Он ничего не замечал вокруг. А Буратино-то видел /ведь со стороны виднее/, что на руках и ногах у Пьеро появились какие-то крючочки, которых раньше не было, а к некоторым уже тянулись ниточки, уходившие куда-то вверх. И иногда казалось, что рукой двигает не сам Пьеро. Глаза его теперь редко открывались - он часто читал стихи, а читал он всегда с закрытыми глазами. Стихи еще были ничего. Да и рот по-ка еще открывался самостоятельно.

Мы

    С семи часов народ начал собираться. Казалось, что были немного раскованы, однако напряжение ощущалось всеми. В воздухе, наверное, что-то носилось и норовило стукнуть и стукнуть хорошо, но не могло выбрать, с кого начать. От этого и были в напряжении и чего-то ждали. Боялись начать и оттягивали, старательно напрягая последние силы. Но начать все-таки пришлось.
    Кто-то включил воду. Она стала набираться довольно быстро. Мы стояли по краям и смотрели как все это происходит. Старались не думать о том, что будет. Ждали молча. Наконец налилось достаточно.
    Немного постояли. Все-таки страшно. Вдруг все зашевелились и стали входить в воду. Входили не глядя в глаза друг другу. Старались не смотреть. Наконец вошли.
    Вода доходила до подбородка. Было жутковато. Оступишься и конец. Во всяком случае нахлебаешься.
    Еще немного постояли так. И вот. По команде Лещинского начали выпускать.
Оно всплывало неожиданно. Каждый гадал, что всплывет рядом, но надеялся, что пронесет. Поэтому пугались. Поэтому вздрагивали. Поэтому было так жутко.
    А человек, возле которого всплывало, дул изо всех сил, стараясь отогнать от себя. Оно плыло к другому, тот в панике со страшными глазами начинал дуть сам, и чем больше его всплывало, тем суматошнее становилась эта игра. Только от этого отдуешься -

другое по затылку стучит. Волны пошли. Начали захлебываться. Кто-то истошно закричал - поперхнулся. Но он еще был жив.
    Боже мой! Какая страшная картина! Чем все это могло кончиться?
    Наконец прозвучал звонок. Все затихли. Волны поколыхивались, успокаиваясь. Кто-то тихонько плакал, кто-то постанывал. Троих держали на плаву, они еще дышали, сердца еще бились.
    Стала вода выходить. Подняться и уйти самим - сил уже не было. Вода уходила, а это все оседало на нас, оседало и раскисало сползая, засы-хало коркой, смердило. На лица смотреть не возможно. Расходились молча. Соберемся ли опять?


Не обещаю, но приеду

Не обещаю, но приеду...
И меркнут в этом свете беды
И поселяется надежда
В моём жилище,
Рядом
Здесь
И одинокие шаги вдруг затихают,
напрягаясь:
Может действительно войдёшь,
Не обещала, а прийдёшь...
И поминутно спотыкаюсь о память...
Мерно ходит жизнь и учит так меня ходить,
А не иначе.
Сын мой плачет,
Во сне вздыхает без конца,
Переживает за отца.
Обмана плотного тумана не трону,
Пусть себе висит и в окна чёрные глядит,
А я тихонько,
чёрным ходом
уйду в другую сторону.
Живу тревожно, как в бреду...
Да, вот и выросло то семя
Случайно брошенное ею:
Не обещаю, но приду.


Подари мне остров

    Он знал об этом острове давно. И эту одинокую женскую фигуру он и раньше видел и помнил. И слышал это пенье на высокой ноте уходящее куда-то в сердце, вызывая ноющую беспокойную боль.
    Но что-то заставило на этот раз задержаться. Вдруг отчетливо осознал холод и одиночество среди мокрых неживых скал на этой земле, где ничего не хочет толком расти, где руки ноют по ночам от почти бессмысленной работы, а истосковавшееся по теплу сердце довольствуется жалкими кроха-ми.
    И захотелось хоть что-то сделать для этой фигуры, устало
прислонившейся к камню, четко и черно очерченному на фоне желто-красного неба.
    Где-то у берега, под скалой, в море должны быть цветы. Они растут на большой глубине и невзрачны на вид, но если их вынуть из моря они словно просыпаясь раскрываются и цветут так, что рядом с ними не может жить никакая печаль.
    Он нырнул поглубже и действительно смог набрать целый букет. И чтоб не напугать, постарался вынырнуть в стороне от той точки, куда был направлен ее отсутствующий усталый взгляд.
    Когда он появился, она чуть вздрогнула, удивившись. Но вот цветы показались из воды и сразу стали оживать и раскрываться. Казалось, что в руках у него шевелится и горит костер радости и счастья. И этот свет передавался и ей и сначала глаза, а потом и вся она засветилась каким-то удивленно растерянным счастьем.
    Он положил перед ней цветы и исчез в волнах.
    А вслед ему звучала песня, и за каждым словом, за каждой нотой чуть дрожа угадывался этот беспомощный радостный свет.

    Однажды, усталый и измотанный он выбрался на какой-то берег. Последних сил хватило лишь на то, чтобы волны не утащили обратно в море. Он не представлял где находится и спасет ли его, обессиленного то, что наконец добрался до берега.

    Беспокойство накатывалось волной, как-то сразу и вдруг. Она прислушалась. Море уже утихло, волны устало набегали и уже не разбивались о прибрежные камни, а беззлобно шлепались и мелкие брызги захлебывались в обильной пене.
Беспокойство пришло оттуда, от моря.
    Она торопливо вышла и медленно направилась вдоль берега, с трудом разбирая в полумраке береговые камни и коряги. Не успокоившееся море мешало своим ворчаньем искать.

    Откуда-то возникла уверенность. Попытался приподняться и сесть. Рука в поисках опоры натолкнулась на чью-то твердую но нежную ладонь. Вторая ее рука помогла найти опору спине и он облегченно откинулся расслабившись.
    Теплую крепкую ладошку никто у него не отнимал, а другая, такая же, легко и бережно бродила по лицу, отгоняя все что с ним случилось до этой минуты.
    - Как ты здесь оказалась?
Глаз он не открывал, чтобы не впутывать реальность в то, что происходило с ним от близости с этой женщиной, от ее ласковых рук...
    - Нужна, вот и оказалась, - голос спокойный и уверенный, - Пойдем со мной.
    Теперь он мог подняться и идти, легко подчиняясь этой женщине этого острова...
...Когда то, что так долго строил почти в одиночку, отдавая все силы вдруг не выдержит ветра и волн и вдребезги разлетится, когда надежные руки, державшие вместе с тобой, вдруг отпустят, а одному этого уже не удер-жать, когда все-таки хватит сил куда-то выбраться - нестерпимо захочется этих рук, этого голоса, этих волос.
...Теперь он мог подняться и идти...
    - Мне надо уходить.
- Снова все сначала?
    - По другому нельзя.
    Взял ее ладони, поднес к лицу...
    Теперь он помнил ее руки, ее голос, ее волосы. Теперь у него был остров. Чтобы не случилось. Как бы не было трудно.

    Шло время. Жить так как жил он в общем-то было не принято. Да и непонятно как это ему удавалось. А за это приходилось платить, платить за непонятный износ души, платить нелепо, постоянно ощущая неутолимые приступы жажды человеческой доброты, доверия.
    А такое приходило все чаще и чаще. Стоило только потерять под ногами опору, упустить из рук ощущение правильности сделанного выбора или просто устать от непонимания, от необходимости тащить весь свой груз одному, полагаясь порой на случайных и ненадежных людей, теряя тех, на кого можно было бы положиться, если этого не делать. Много легче сознавать что тебе в любой момент могут помочь, чем знать что не помогли.
    А остров молчал. Молчал, пугая своей пустотой.
    В памяти все слабее держалось то, что еще недавно так помогало ему. Только руки все еще хранили то, на что уже не хватало воображения.
    Остров молчал. А он беспомощно цеплялся за малейший намек на тепло, за едва заметное ответное пожатие, встречая испуганные и недоуменные взгляды.

Четвёртый круг

    Серый мрачный город. Моросит дождь. Узкие каменные улочки. До-ма высокие, с острыми крышами, стоят плотно. Стены старые. Шершавые. Мостовая. Ночью похоже на подземелье. Да и днем не лучше.
    "Что за невезенье - подумал он, - каждый раз одно и тоже. Но ведь обещали что будет как у всех. А они люди слова. Им можно верить."
    Очередь двигалась довольно быстро. Длинная очередь. Она шла по левой стороне улочки и заворачивала за угол. А что там? Конечно тоже самое. Такая же лавка. Они всегда одинаковые, эти лавки. И тетки там на раздаче все одинаково злые и неразговорчивые. Только кинет сверток на весы, бросит равнодушно три слова:
    - Обычные, шестьдесят лет.
И забирай свое. Забирай и уходи. А через шестьдесят лет, где-нибудь, к такому же прилавку.
    Он уже предвкушал свои "обычные". Неважно сколько потянет лет, лишь бы обычные. Сколько можно. Хоть по человечески пожить.
    Зонта не было. Прятал голову в воротник старенького пальто, зябко ежился, руки грел в карманах. А влага пробиралась по телу. "Ничего, скоро заживем. Не век же этому длиться."
    А богатое воображение непривычно рисовало теплую, ласковую жену, трехкомнатную квартиру, с большим диваном, какой-то лимузин, дорогу на реку, шашлыки...
    Завернули за угол. Точно. Лавка как лавка. И дело идет споро. В глубине видны тележки, груженные одинаковыми пакетами. Он в уме прикинул - тут на всех хватит. И на складе поди полно. Пронесло. Хоть на этот раз.
    Он почти успокоился. Тут еще под козырек зашли. Дождь уже не докучал. Стал отогреваться. Перебросился парой шуток с соседями.
    Тетка была довольно приветливая. Работала лихо. Изредка зубоска-лила, но добродушно. Все шло хорошо. Осталось человека три.
    Тетка привычным движением глаз окинула близлежащую очередь. Он не успел спрятать глаза. Хотел ведь отвернуться и не успел. Она как споткнулась об него. Лицо сразу стало злым.
    Земля куда-то провалилась из под ног. Прошиб пот.
    - Черт, - беспомощно выругался он и весь обмяк как-то сразу. - Нет, этого не может быть. Это несправедливо. Не по правилам. Они обеща-ли.
    А тетка троих отпускала уже молча, зло поглядывая на него. И когда настала его очередь, откуда-то сбоку быстро достала сверток и бросила на весы.
    - Сорок, с обнаженным сердцем.
    - Не-е-е-т! - Дикий крик отчаянья.
    От этого крика очередь вздрогнула и вжалась в себя, в воротники, в зонтики - вся очередь. И разом исчезли глаза, попрятались.
А он судорожно цепляясь за них все причитал тряся головой:
    - Нет, нет. Так нельзя. Я уже три таких прожил. Я больше не могу. Я не выдержу. Они ведь не щадят. А сердцу больно. Больно, поймите же вы. Это каждый может потрогать и за каждого надо болеть. И любить. Лю-бить много - это невыносимо! А им ты не нужен такой. Им нужна перспек-тива, покой, семья. А у таких ничего не выйдет. Только боль за других, за их души. И один, один,
один... Но почему я? Чем я хуже других?
    - А кому я это подсуну? Никто ж не берет! Ты у них спроси, может кто сжалится.
    Безглазая серая масса влипла в стену и не трогалась с места.
    - Забирай свое и уходи. Судьба такая. Не держи мне очередь.

Отголоски

Всякому путнику в тяжкой дороге
От ручейка с затаённой прохладой
Много ли надо? Много ли надо...
Часто ручей средь камней пропадает -
Ты исчезаешь... И знойное солнце
Губы мне сушит и мучает жаждой
Снова и снова меня подвергая
Пыткам угасшей надежды.
Покорно
Всё принимаю...
Но слышу
Сквозь дремоту отмирающей плоти
Голос твой прежний... как ни в чём ни бывало...
И разнимаются сжатые пальцы
Горечь, досаду на землю роняя
Тянутся руки, покорные руки,
Тянутся снова к живительной влаге,
Черпая вволю доступное счастье,
Прячась в прохладной воде твоих рук...
Но не надолго, всего на мгновенье...
Не разбудить твоё спящее сердце,
Сладко сопящее в тёплой постели
сонного царства
И звон мой надсадный
В колокол сбитый от частого боя
Снова,
И снова,
И снова бессилен.
- Так для чего же?!
Да брось ты, несчастный!!!
- Бросить? А что ты взамен мне предложишь?
Чем на плаву удержаться?
Не знаешь...
Так не мешай мне придумывать...


Реквием

    У меня на руках умирает любовь. Ее слабенькое тело безжизненно лежит в ладонях все меньше и меньше оставляя надежды. Так и не дождавшаяся твоей ласки и теплоты она, мой плод, доживает свои последние часы. А я бессилен. Все что можно было сделать, предпринять, написать и выдумать... Иногда тельце слабо шевелится, широко открываются глаза и уже в бреду начинает мне что-то говорить, говорить собирая слова, сваливая их в кучу, выстраивает чередой и начинает раскачивать в тупом ритме безнадежного стиха...
Уже трудно поверить что это едва живое создание когда-то заставляло меня дуреть, срываться с места, мчаться бог знает куда... А вечера и ночи, которые мы просиживали с ней вдвоем? Устраивается напротив меня, положив подбородок на сложенные на столе руки, смотрит пристально в глаза и после паузы:
    - А что если она вовсе не придет?
И я рассказываю ей, что будет если ты вовсе не придешь. Потом мы все это перечитываем, безжалостно обсуждая написанное.
    Она не может жить без тебя.
    В последнее время жалко куталась в какое-то тряпье, сидела у заросшего паутиной окна, давно никому не нужного, и все вглядывалась во тьму за холодным стеклом болезненно чутко прислушиваясь к шорохам и шагам, заставляя меня метаться к этому окну на всякий стук, скрип снега или просто неясный звук, который может как-то означать твой приход. Она ждала болезненно и бестолково.
    У меня на руках умирает любовь.
О чем ты плачешь?
Впереди еще много будет всего.


Глупая сказка.

    Наверно так. В маленьком домике на берегу ручья жила-была Принцесса. Ранним утром она уходила из дома и возвращалась только вечером. И каждый вечер мимо домика проходил со своей поклажей Бедный Человек.
    Иногда они встречались у калитки и вежливо раскланивались. Иногда он приходил когда еще никого не было и выискивал ее глазами в саду. Иногда его взгляд находил ее там и глаза теплели. Но всегда он проходил мимо.
    Допустим однажды, он ненадолго пропал. А когда появился вновь, вид у него был потрепанный, одежда лохмотьями болталась на руках и ногах, глаза ввалились и привычной поклажи у него не было. Он подошел к калитке и остановился в нерешительности. Принцесса была в саду и увидев его пригласила войти. Немного помедлив он вошел и подойдя к ней поклонился, разрыл у ее ног землю, положил туда семечко, засыпал и зачерпнув из ручья воды, полил это место. Как только из земли показался зеленый росток, он поднялся и заговорил.
    - Милая Принцесса. Ради бога простите, что я вас так называю, но мне больше некуда идти. Я не могу жить с пустым сердцем и поэтому пришел к вам с просьбой пожить в нем пока не наскучит. Это вам почти ничего не будет стоить. Во всяком случае другим это ничего не стоило. Но может я ошибаюсь, а вам не хотел бы причинить боли. И потому прошу вашего со-гласия.
    - Конечно же, что за беда. Я согласна, делайте что хотите, раз вам это нужно.
    - Что же тогда я спокоен.
    Должно быть в это время зеленый росток уже вырос в крупный стебель цветка и на его макушке красовался великолепный бутон, готовый вот-вот лопнуть и раскрыться.
    - Какая прелесть,- сказала Принцесса, взяла в ладони бутон и поднесла его к губам. Конечно от поцелуя он раскрылся и там оказалась совсем крошечная ... принцесса.
    Бедный Человек вынул свое сердце, открыл небольшую дверцу и поднес его к цветку. Крошечная принцесса вошла в него и сердце вернулось на свое место.
    - Вот и все. Больше мне ничего не нужно.
И с этими словами он ушел туда откуда потом опять каждый вечер проносил свою поклажу. Но теперь он часто задерживался у калитки и даже входил в сад. Они садились на берегу ручья и он рассказывал ей истории, которые придумывало для нее сердце. Они были то грустные, то веселые - все зависело от того как вела себя принцесса в сердце - топала ли капризно ножками, лила горькие слезы или смеялась радуясь птицам и цветам, которых в его саду было великое множество.
Так они сиживали подолгу. Она смотрела на него, слушая...
то грустила, то весело смеялась. Он рассказывал, стараясь все изобразить и лишь глаза его иногда вдруг останавливались на ее руках. Тогда он чуть сникал, особенно когда она случайно касалась его и он запинался не зная куда деть, спрятать свои руки и с трудом мог продолжать. Она это замеча-ла, только не могла понять, что это значит и к чему может привести.
Что это значит... Да просто иногда только они, эти руки, и в состоянии были помочь, дать силы...
... в бессильном отчаянии закрыть глаза и на усталом лице ощутить вдруг теплые ладони...
Ведь это так много.
    К чему же это привело? Просто однажды он едва дотащился до ма-ленького домика у ручья. Ее еще не было. И хорошо. Она не должна была его видеть таким.
    Он пробрался в дом и бродил по нему шатаясь, трогая и гладя те вещи, к которым прикасались ее руки, завидуя этим вещам, бездушным, мертвым вещам, которые получали каждый день то, чего он никогда не получит. Вот ручка двери, вот подсвечник, вот подлокотник кресла, а вот столб, стоящий посреди комнаты, натертый до блеска ее ладо-нями. Он обхватил его, прижался щекой и медленно стал чахнуть и скуко-живаться пока не превратился в причудливый нарост на столбе.
    Еще одной вещью стало больше в этом странном мире, окружающим Принцессу.
    Когда он очнулся было уже поздно.
    - Что это со мной? - проговорил он вслух.
    - Что, что. То же самое что и с остальными - проворчало старое кресло и недовольно поежилось, поскрипев своими пружинами.
    - А он неплохо устроился. - проговорило одеяло.
    - Ты бы уж молчало - недовольно сказал пододеяльник. Много ли тебе позволено?
    - Вечно приходится его ограничивать. Так и норовит вылезти.
    - Ничего не понимаю...
    - А чего тут понимать? Ты ведь получил все что хотел! Конечно пришлось пожертвовать остальным. Но тут ты и не виноват. Слишком уж... Это неизбежно. Во всяком случае все мы не смогли этого избежать. Так что...
    Старое кресло умолкло и все вещи в доме заохали и завздыхали во-рочаясь, переживая вновь тот миг, вспоминая и жалуясь друг другу...
Жила-была Принцесса. Был у нее маленький домик, куда она возвращалась поздним вечером уставшая и довольная прожитым днем.
Чем она занималась уходя каждый день ранним утром, никому неиз-вестно. А вот что ее ожидало в небольшом домике знают все. Это почти и не надо описывать и объяснять. Каждый об этом мечтал или мечтает, жадно вглядываясь куда то, крепко держась за ржавые прутья своей клетки, так крепко, что побелеют пальцы, как будто эти прутья единственное спасение...
    Первой ее встречала калитка. Она приветливо распахивалась
и по домашнему поскрипывая желала хозяйке доброго вечера.
    Цветы вдоль дорожки начинали распускаться и благоухать только с ее приходом, заполняя своим ароматом и сад и дом. Ручей завидев ее как сумасшедший начинал журчать и плескаться, брызги летели во все стороны, а когда она подходила совсем близко он прикидывался тихоней и смирненько тек, пока она шла вдоль вся в напряжении, ожидая прыжка и всегда это было внезапно и эта игра повторялась каждый раз и неизменно радовала их. Он обрушивался на нее всей своей прохладой и мокротой, заставляя вскрикнуть и отскакивать в сторону. Потом она сбрасывала одежду и отда-валась ему. Да да, отдавалась. И какое-то время наслаждались близостью оба - женщина и вода. Потом опомнившись он смущенно притихал и тек уже в стороне, огибая подальше ее ноги.
    Она шла в дом и сначала подходила к столбу. Руки скользили по изгибам причудливого нароста и ладони нащупывали легкую ожидающую прохладу дерева, прохладу, принимающую тепло и отвечающую тем же. Стоит только прикоснуться и оно уже теплое, уже твоё.
    Она прижималась к нему, гладила и бормотала едва слышно, почти одними губами:
    - Что же вы наделали, простите меня, ради бога, простите.
    Потом она привыкнет, успокоится и уже не будет бормотать
такой ерунды.
    Она пойдет дальше и все получат свое: и свеча, которой придется сгореть до последней капли воска; и перо, что запишет за Принцессой все ее мысли; и бумага, что запомнит это все и будет потом твердить и твердить, перешептывая все снова и снова. И в конце концов постель примет ее в свои объятия. И пододеяльник будет кутать и прижиматься к чистому свежему телу, а одеяло постарается пробраться тоже и они опять поссорятся с пододеяльником.
    И так будет продолжаться изо дня в день, из века в век, пока живет на свете такая дурацкая любовь и живу я, пишу и читаю эти строки, повторяя их за своим сердцем. А оно все придумывает и придумывает.
    - Милая Принцесса! Ради бога простите, что я вас так называю...

19.01.88.

Глупость. Большая.

    С наступлением утра город привычно закрутил свою машину. Все завертелось, выстраиваясь чередой, правильно следуя друг за другом, останавливаясь на перекрестках, давая дорогу новому и правильному. Оно пересекало путь и уходило в никуда. И снова движение и снова суета.
    Находясь в движении, все бессмысленно полагало свой путь верным и необходимым, находясь меж тем на одном месте и никакого общего движения и роста не совершая.
    Сегодня мой день. Похоже город его не заметил и не придал значения. Тем лучше, тем легче будет прорваться через обязательные в таких случаях заслоны.
    Друзья меня поздравляли, похлопывая по плечу и желали удачи. Я косился на спутавшие их веревки и пожимал плечами. Почему-то в этот день эти веревки особенно мозолили глаза, или они их нарочно выставляли напоказ, чтобы оправдаться в своем бессилии и сидении в этот день.
    Я собрался с силами, постарался сосредоточиться на одном желании, немного подался назад и с силой оттолкнулся...
    - Вы куда?
    - Как куда?- от неожиданности я даже опешил.- Я сейчас,- глупо выдавил я.
    - Где ваше место?
    - Вон дырка в третьем ряду.
    - Заполнить!
    - Но сегодня первое число.
    - Вот именно.
    Страшнее довода невозможно придумать.
    Но все это ерунда. Разговор этот на лету, остановить меня уже было невозможно, да и место уехало.
    Я глянул туда еще раз... Сами виноваты. Но я до них еще доберусь.
    Зря я рассчитывал, что все забыли об этом дне. Сначала меня по-просту не пускали. Потом я стал хитрить. Получалось плохо. В конце кон-цов поднаторев в этом деле я облапошил все-таки один из постов и вот впереди этот город...
    В его водовороте, окутанным мраком, надо найти светящуюся точку. Светящуюся ли? Найти, пробраться, приблизиться к ней на столько, чтобы день этот не померк, не пропал даром мой день, первый день весны.
    Только оторвавшись от своего места, я понял что мчусь в никуда. И дверь эту мне отыскать страшно, и тем более постучать и дождаться пока откроют. Как совместить свою выдуманную страну с реальностью? Как ее обмануть? Как сделать так, чтобы они не перемешались, не встали друг пе-ред другом, удивленные и разочарованные???

1.03.88 г.
Дверь

    У людей праздник. Они пришли сюда увидеть конец, развязку всех своих приготовлений, ожиданий. У них дело, они знали зачем шли.
    И я принес свое усталое больное тело в это чужое веселье. Принес и устроил поближе к порогу, чтобы и не на виду и все же среди. Устроил в сторонке, чтобы не так бросалось в глаза озябшее, скрюченное, зачуханное существо, которое немного побаиваются и за нормальное не держат, прощая все выходки. И все же не обошлось без 3-х - 4-х фраз участия, скорее обя-зательных, чем нужных кому-то из нас.
    Холодно. Для них это экзотика, некая шутка. Мне же от этого холода все хуже и хуже. Ловлю в зеркале свой затравленный взгляд, колотит всего. Сознавая нелепость своего нахождения, утешаю себя мыслью, что все это мне надо увидеть, чтобы иметь из чего складывать потом. Наконец понимаю что видеть нечего, но не могу себя увести, чувствуя что сейчас должно что-то произойти . Все отчетливее осознаю одинокость, чуждость своего нахождения в общем гаме, все лихорадочнее ищу выхода, пытаясь оторвать-ся, отгородиться, убежать - нет, убежать сил никаких нет и я проваливаюсь, в конце концов, нащупываю, уже соскальзывая какую-то дверь, еще не веря в находку, с опаской осторожно открываю, еще не понимаю куда, я ступаю в темноту. И плотно прикрываю за собой эту дверь в себя...
    И сразу все стихло. Вся суета и шум веселья остались там, за две-рью, а здесь...
    Темно. Неясно.
    Присел с краю, прямо у входа и чего-то боюсь. Все еще знобит.
    Что меня сюда тянет? Какая забота снова и снова, отыскав, берет за руку и тащит сюда, к этой двери, осторожно подталкивая
спину? Ладно. Вот немного передохну. Чуть-чуть. Ничего. Сейчас разберемся.
    Поднимаюсь и начинаю осторожно пробираться, нащупывая все, что попадается на пути. Каждая вещь немного говорит о себе, только то, что поймут пальцы. Много ли они поймут? И я иду дальше и дальше, собирая по крохам, начиная кое что понимать, уже получая какую-то ясную модель, и вдруг что-то незнакомое, непонятное, непостижимое., и все заново, переставляй прежнее в новом порядке. Да, да. Вот теперь понятно.
    - Кто здесь?
    Вы?
    Что вы тут делаете?
    Ах, простите...
    Надо же. Как я рад.
А я боялся что уже никогда вас здесь не встречу.
    Что же вы в потемках? Давайте я свечку зажгу. Тут она где-то...
    Вот. Теперь хорошо.
    Это вы...
    Вы только меня не пугайтесь, ради бога. Постараюсь ничем вас не беспокоить. Посидите, почитайте. Здесь вот кое-что есть...
    А я рядом пристроюсь. У ног ваших. Вот так вот. И ладонь вашу возьму в свою.
    Ах, это уже чересчур?
    Только не уходите.
    А я люблю здесь побродить. Вам нравиться? А что же вы так сидите?
    Здесь все можно трогать, брать, присваивать. Раз вы уже здесь, чувствуйте себя хозяйкой. Ну что же вы испугались?
    Это ваш сундучок?
    А что там?
    Ну как хотите.
    А это вам. Возьмите, возьмите.
    И еще знаете что...? Вот это. Да, да.
    Нет, ну что вы. Конечно не жалко.
    А вам?
    Что замолчали?
    Боитесь проговориться? Страшно?
    Вы все прячете себя...
    В сундучок? Угадал?
    Куда же вы?
    Да стойте же!
        Не уходите!
            Слышите?!
                Вернитесь!

Чучуру

                            Сказка.
    На одной высокой горе жили 7 горцев. Жили по разным местам. Звали их Зуру, Фуру, Куру, Муру, Чуру, Буру и Дуру. Была у них одна светлая мечта: Чучуру построить. Кто знает, что такое? Сильно хотят. Все ходят место ищут.
    Каждый жил как вышло.
    У Чуру красиво вышло. Дом такой - сказка! Большой, чистый. Источник рядом. Комната одна. Потолок низкий. По углам лампы горят. Ни-чего в комнате нет - один ковер мягкий на полу. А какой мягкий, да теплый! Любит Чуру ходить по ковру. Придет, ноги в источнике пополощет, полотенцем чистым вытрет и ходит туда сюда. В уголок ляжет, полежит и опять ходит. Весь день может
ходить. Красиво вышло.
    У Муру, Буру чудно вышло. Раз шли вшестером, место для Чучуру искали. Видят дерево. На дереве дом висит на веревке. Дом красивый, большой. Сколько места - кто знает? Полезли. Долго лезли, кто что сломал, ушиб, ободрал, кто плюнул ушел. Двое влезли- Буру и Муру. Веревку перерезали. Дом свалился. Хорошо встал. Места двоим и хватило. Кто знал?
    Живут. Чудно живут. Буру ствол нашел. Гладкий, красивый. Блестит. Ступеньки делает. Умный. Вверх идут. Высоко будет. Вниз редко спускается. Хорошо там, однако.
    Муру веселый такой. Балагур. Тапочки сшил. Теплые. Лоханка есть. В лоханку нальют, тапочки оденет - хорошо ему! Веселый такой.
    У Фуру неважно вышло. А он хитрый - дыру сделал. Вид красивый. То солнце садится, то облака плывут. Восход не видит - спать любит. А так часто смотрит. Гроза - тоже красиво. Сидит, смотрит, похваливает.
    - Ах как красиво, ах хорошо. Нарисую. Ей богу нарисую.
    Не нарисует. Куда краски девал? Кто знает? Бумага тоже есть. Куда спрятал? Дом маленький, вещей много. Но художник. И хитрый - из ящика может антресоль сделать! Не делает. Не хочет. Может знает много, может ленивый.
    Куру веселый такой. Вино любит, компанию, песню. Соберутся все - он самый счастливый. Ходит целует всех, обнимает. По плечу стукнет - все вино расплескаешь. Всех любит. Дом любит строить. Один построил - еще хочет. Все время будет хотеть. Так думаю.
    Беспокойный такой. На ишаке едет - и то руки чешутся делать что-нибудь. Тогда слова складывает. Счастливый такой. Но часто в яму падает. Не везет. Яма одна - все про нее знают, а он забывает. Часто падает. Не ве-зет.
    Зуру мудрый такой, скрытный такой. Сам все знает, о чем думает - кто догадается? Садит что-то. Вырастит - увидим.
    Дуру хорошо живет. Домик маленький, зато лодку рядом строит. Моря нет - зачем лодка? Смеется.
    Любят все смотреть как он лодку строит. Чудно ведь. Бревно подадут. Зачем ему? Надо наверно.
    У Куру мачта есть. В углу стоит. Хорошая мачта. Зачем ему? Он говорит все:
    - Дуру. Мачта у меня стоит. Мне зачем? Я тебе принесу. Ты не делай.
Все не несет. Хохочет. Веселый такой. Удивляется:
    - Вот Дуру. Какой умный. Какой молодец. Лодку строит. Моря нет - все равно строит. Характер какой. Все умеет. Молодец. Лодки нет? Построит. Мачты нет? Сделает. У меня мачта стоит. Мне зачем? Ему отнесу.
    Буру знает как руль сделать.
    - Ты, Дуру, руль не делай. Я знаю как. Зачем спешить?
    Хитрый такой. Сам не идет - все ступеньки делает. Но знает. Умный такой.
    Вот так и живут. Все хотят Чучуру построить. Место ищут. Соберутся все и ходят. Никак не выберут. Стемнеет, костер большой разведут, вино достанут, мяса. Хорошо посидят.
    Тогда птица прилетает. Мару зовут. Красивая. Перья то так торчат, то так. Все ладно, все хорошо. Любит про Чучуру слушать.
    Куру много про Чучуру говорит. Любит. Придумает что или вспомнит - все хохочет. И Мару тоже хохочет. Веселая.
    До утра сидят. Потом не ищут. У каждого дело. Какое - сказал уже.
    Вот собрались опять место для Чучуру искать. Искали, искали - стемнело. Большой костер зажгли. Вина достали, мяса. Мару прилетела. Перья как красиво торчат. Поели, попили, песню завели. Душевно так - про Чучуру. Хорошо всем. Один Дуру печален.
    Куру хотел про Чучуру рассказать, на Дуру посмотрел. Смеется. Хлопнул его по плечу - вино расплескал:
    - Что ты Дуру печалишься? Найдем мы место для Чучуру.
- Вот я и боюсь.
    - Такой характер и боишься. Чего?
    - А что если найдем место?
    Тихо стало. Каждый подумал. А Дуру продолжал.
    - Место найдем - строить надо. Кто будет? Сам скажу. Ты, Куру, не пойдешь. Тебе дом строить. Никогда не достроишь. Знаю. Я лодку строил, почему мачту не принес? Я ждал. Обиды нет. Однако теперь знаю - Чучуру строить не будешь. Сильно большое дело.
    А ты Чуру? У тебя вон ноги чешутся, все хочешь разуться, да по ковру походить. Не будешь строить.
    Ты Фуру ладно говоришь. Только хорошо краски спрятал.
    Муру и так жалко. Смотри как мерзнет без тапочек?
    Вчера ствол у Буру смотрел. Высоко уже. Хороший ствол, гладкий, блестит. Как такой ствол бросишь?
    Я руль сам сделал. Не дождался. Ты меня, Буру, извини. Обиды нет - я разве судья?
    Зуру все видит, все знает. Молчит. Скрытный. Что думает?
    А без Чучуру пропадете. Мне что? Чертов Камень упал - слышали? Реку загородил. Озеро стало. Большое озеро, красивое. У моего дома начинается. Лодку построил - поплыву. А вы как?
    Молчат горцы. Кто хитрый, кто умный - все равно молчат. Каждый плачет: "Жалко ночь, пропала. Чего Дуру воду мутит? Про Чучуру кто знает? А не знаешь, как место найдешь? Всегда искать будем. Лодку построил? Ладно. Чего воду мутить? Ночь жалко. Пропала."
    Так было.

21.12.87 г.
Окно

    Часто проходить мимо этого окна и заставлять себя не смотреть? Глупо. Все равно смотрю, все равно заглядываю и довоображаю то, что нельзя рассмотреть через противное стекло, что так ревностно оберегает покой этого дома. А мне все равно видно и понятно, а что не видно, то я давно знаю, я уже рассмотрел, столько времени прошло.
    Там, за крестом оконного переплета, под присмотром набивших дом вещей живет этот цветок. Такой хрупкий, ранимый, любимый.
    Можно было бы заставить себя ходить мимо, просто ходить мимо, не останавливаясь, не останавливаясь и ничего не делая, просто ходить мимо, ходить мимо и смотреть, смотреть, смотреть... Кусать губы, глотать подступившие комки, а потом ломать перья частыми ночами, пряча исписанные листки от дотошных чужых глаз.
    И я ходил бы... если бы ему не было так душно за тем стеклом, да если бы еще он не вздрагивал при моем появлении и не тянулся украдкой своими лепестками... И я украл его...
    Оборванец и нищий... шарманщик... как я посмел.


Мокрое дело


Дождя шуршащая тревога
Вновь поселилась за окном
Заняв весь двор и все дороги
Перемежается со сном

И гонит сон и слышно уху
В капели с крыши стук иной
То поезд выкравший подругу
Крадется ночью дождевой

Украл нахально, днём, при всех
Все видели и понимали -
Куда-то едет человек,
И ей приветливо махали

А поезд дело своё знал -
Никто не кинется по следу
Он для меня тебя украл
И скоро я к тебе приеду

В страну отсутствующих глаз
В страну не прячущихся писем


Бред

    Крепко обхватив толстые прутья, прижимаясь лбом к холодному ржавому железу, вглядываясь вдаль, предчувствуя твой приход...
    Целый век стою на холодном ветру, вглядываясь вдаль..., предчувствуя твой приход...
    И вот осторожные шаги, и я открываю влажные глаза и встречаю твой взгляд и ловлю твои руки. Ты пришла. Я так и знал. Я ждал. Я предчувствовал твой приход.
    Ты проскальзываешь сквозь решетку, сквозь решетку, которая держит меня в этом плену и я не в силах вырваться из нее сам, а куда мне вырваться? А кто меня вырвет, чтобы было куда...?
    Ты проскальзываешь сквозь решетку и находишь покой, и я протягиваю свои руки, которые могут еще пока протягиваться и держать, дарить и хвататься за прутья той клетки, в которую сегодня пришла ты, чтобы превратить эту клетку моего рабства в уголок счастья, где нет ничего кроме твоих рук, глаз, губ...
    И меркнет свет и только лицо, эти руки, и я на коленях пью маленькими глотками, чтобы не задохнуться...
    А мрак прячет от глаз цепи кандалов и крюк в стене, и пустые флакончики из под ядов, которые щедро посылают заботливые кто-то. Эти яды съедают мне сердце, выжигают душу, оголяют мозг... Вот этот, темно зеленого стекла... Это миражи протянутых рук, добрых улыбок, отчаянных голов - они настоящие, они живут, они правда притягиваются, добры и отчаянны. Но на них нельзя опереться - можно только пожать, нельзя позвать - можно только ответить... Можно ходить среди них, как в музее, ходить в мягких тапочках, смотреть, читать таблички и пить эту отраву...
    А этот с желтым пятном на боку... Сколько раз эта дверь... настежь... а там солнце, люди, голос, смех, они ждут, они помогут и дверь настежь и я бегу туда, к ней, падаю и снова бегу, пробираюсь, за что-то цепляюсь, кто-то хватает, рвет и перед самым носом с треском захлопывает, держит - а я боюсь, ломаю в щепки... А там тьма, пустота, холод..., холод одиночества.
    И я запихиваю подальше за пазуху исписанные листки, пряча натруженные руки и пью эту отраву...

А ты уйдешь снова. Уйдешь в привычную старую жизнь, поменяв жажду на стыд и чувство долга. Уйдешь туда, откуда только ты знаешь дорогу.
    А мне держаться за прутья решетки и вглядываться вдаль, предчувствуя твой приход. И жить в этой клетке моего рабства, откуда самому не вырваться, да и куда вырываться? И кто вырвет, чтобы было куда?
    И пить эту отраву.
    Где же они берут столько? Кто их мешает? Кто все это выдумал? За что?
    А от кандалов язвы. Скоро ли конец?


    На Старой Каменной.

    Ты думала, что если уйдешь, то она умрет. Нет. Она жива. Она жива и живет со мной в подвальчике на Старой Каменной улице, что пятится от рынка до городской свалки, держась подальше от Старого Канала. Это как раз напротив мясной лавки, где висит жестяной окорок. Есть там такая низенькая дверь с железными кольцами. Вот если туда зайти, то под лестницей четыре ступеньки вниз и еще дверь. Такая же. Вот тут мы и живем.
    Я никогда не спрашивал почему она решила остаться. Живет и живет. Лишь бы не уходила.
    По выходным, если она не болеет, мы идем гулять. Я беру ее за руку и веду по тем местам, где мы с тобой бродили. Их мало, но они есть. В таких случаях мы редко разговариваем.
    Иногда она спрашивает почему ты ушла. Как будто забывает что я ей отвечал в прошлый раз. Или ее не устраивают мои объяснения. Но ведь я тебя понимаю. А она не хочет.
    Если удастся достать дров и хлеба, то мы устраиваем праздник. Натопим жарко камин, нарежем тоненькими пластиками хлеб. Ставим старое кресло поближе к огню. Она забирается туда, а я устраиваюсь рядом на полу. Мы поджариваем на углях хлеб и едим
его. Потом я достаю старую пухлую папку и начинаю перебирать ее содержание и кое-что читать вслух.
    Да, да. Мы перечитываем сказки. В последнее время их уже не покупают. Но я все равно пишу их. А она - единственный слушатель. Ей почему-то они нравятся.
    Когда идет дождь, я ухожу один в город, на всю ночь. Хожу по мокрым, холодным, темным улицам и знаю что где-то, где сухо и тепло, калачиком свернувшись в уютном кресле сидит, глядя в огонь, то что осталось от нашей любви... И в этом же городе живешь ты. О чем ты думаешь в эту дождливую ночь? Ты нас бросила, а каково теперь тебе? Одной? Нас то двое...

***

Любовь, что грелась между нами,
От холода сегодня умерла...
Плачет флейта спрятавшись в футляр...
Струны похоронно басят...
Отбиваю такт...
Почему же так...

Мне

Ты внес в мой дом сомненья и тревогу.
Так захотел, и так решил ты сам.
И вот иду протоптанной дорогой...
И я тебе всю ненависть отдам

За не покой, за тяжкие сомненья,
За стыд пред тем, за то что снова лгу,
И за мои смешные опасенья,
Что будет суд и в нашем же кругу.

Будь проклят день, когда пришла любовь,
Будь проклят миг, когда возникла близость,
Будь проклят мрак доверчивый и щедрый...
На поцелуи, ласку и тепло

Твоей руки мою ладонь нашедшей
В той темноте. Прикосновенье губ...
Искал - нашел, уймись же сумасшедший,
Иди сюда, забудь свою тоску...

Ты все искал, куда любовь пристроить,
Кому избыток нежности излить.
Ты связь искал удобную. Не скрою,
Ты связь нашел. Но мне-то не простить

Ни этих встреч, ни этих поцелуев,
Ни изнуряющих ночей подолгу ждать,
Когда перевалили грань, и у обоих
Нет сил расстаться, нет и продолжать.

Ну обними, целуй же жарче, крепче...
Земля уходит, мысли как в бреду.
Оставь меня, уж на исходе вечер.

Не приходи... Сама тебя найду.

7 января

Осталось от меня немного-
след на плече, да укоризны взгляд...
Опять я хороню привычные тела.
На крышке гроба стерты имена
трусливой торопливою рукой-
Мне больно снова их читать.
Мои покойницы любовною рукой
Обласканы и в смертный час мне милы.
Я их лобзаю с ними говорю
И снова снова припадаю
Губами и щекой-
Отныне им покой
Подарен щедрою рукой.
- Прости меня, что я нашла
причину не любить
И ноша тяжкая отныне плеч не давит,
дышу свободно.
И ноги босые я окунаю в пол холодный,
И смятую постель мой избегает взгляд,
И правою рукой холодное неровное железо
Я постараюсь сжать,
чтобы изгнать,
изгнать и поскорей
То ощущение недавнее тепла
Пожатия руки покинувшего друга.
Сосуд мой треснул.
Не в силах руки удержать то зыбкое
что бережно храним, теряя вмиг, навеки-
дружбу
да любовь.

Игрунья

Давай придумаем игру,
Я буду... королевой,
Ты - паж... нет, паж переодетый
Ну а на самом деле... граф.
И мы в дворцовой кутерьме,
В пылу интриг, доносов и лобзаний
Почувствуем внезапно, как прочна
Та нить, что мы случайно протянули.
Случайно ли? Судьба!
Но двор!!! Всё надо скрыть,
Не подавая виду и повода,
в опасности разлуки - вдруг поймут?
И вот: украдкой взгляд,
Небрежное касанье рукой руки,
Оброненный платок,
Прогулки на виду у всех.
О, господи, записки
И сразу же в огонь,
Едва успев прочесть.
И разговор,
Казалось о простом, обыденном,
Но там за каждым словом бездна чувств
И тайных обещаний отдаться вдруг,
Когда-то... не сейчас...
И целовать мой шарф через решётку,
Ловить мой взгляд, мой трепет, мой каприз.
И только нам понятна взглядов речь.
И только нам известные подарки:
Забытый перстень, прерванная речь,
Украдкой поцелуй, пренебреженье дамой,
Отказ от танца с баловнем судьбы.
Я буду вся стремиться
Куда-то вдаль, куда-то в глушь
Отречься и забыться...
И беззаботно отдаваться лени...
И будет мне не так уж одиноко,
Мы скоротаем праздные часы,
Не так скучна покажется дорога.
Ну поиграй, ну брось свою печаль.
- Но я могу... увлечься и забыть,
Что это фарс, что всё это игра,
К тому же ...паж... переодетый граф...
Вы так вольны, что не боитесь
Унизить и задеть, мне выбирая роль.
- Ах, право, вы скучны,
Давайте молча ехать.

По Андерсену.

    - А где мое кресло?
    От неожиданности Тык даже вздрогнул. Перед ним стояла малень-кая девочка и капризно надувала губки. У нее это выходило довольно плохо. Тык и сам был не очень то высок - он едва доходил девочке до пояса, но то что девочка была маленькой - это уж поверьте мне, совершенно точно.
    - А где мое кресло? - повторила она.
    - Какое? - промямлил в нерешительности Тык.
    - На котором я буду королевствовать... Что то неважно звучит... Ну, в общем, я буду восседать, а вы меня обожать.
    - Кого это "меня"?
    - Свою королеву.
    - А кто это "вы"?
    - Ну вот ты, и еще кого-нибудь найдешь. Есть же тут кто-нибудь, в конце-то концов.
    - Ну хорошо, я поищу. А зачем вам это?
    - Вот еще. Королева не должна объяснять всех своих причуд... Ну же!?
    - Ах извините. Попробуйте вот сюда. Вам удобно?
    - Превосходно.
    - Вы пока посидите, а я что-нибудь накину и поищу, может кто попадется.
    - Да, да, только поживей, пожалуйста, а то мне наскучит.
    Тык зашел в высокую траву, окружавшую лесную полянку и сел на пенек обдумать ситуацию.
    Вообще-то эту девочку он раньше встречал и довольно часто. Это для нас ее появление неожиданно, как впрочем и все остальное. И если быть достаточно откровенным, она ему нравилась и даже прилично нравилась, так что отказываться от ее общества причин у него не было. А что ка-сается условий игры - то они его вполне устраивают. Одно только смущало - это то, что девочка то была не так себе, и игры потребует тонкой и изящ-ной. Ну да это наоборот интересней чего другого. Да и надолго ли ее хва-тит?
    - Что это ты тут расселся? Заботы другой нет, что ли?
Из травы высунулась шелковистая рожица Пыка.
    - Думаю, рассуждаю. Жизнь ведь, все таки, ни фигли мигли.
- А кто это у тебя на поляне сидит, что за фея такая? Я бы не прочь с ней потолковать на разные темы. Ишь какая умница.
    - Между прочим ты мне можешь пригодиться. На вот, переодевайся, да пойдем и потолкуем на разные темы.
    - Что ты, что ты! Я и не предупредил никого. Да и кто знает чем это кончится.
    - Ну как знаешь.
    - Что это за "как знаешь"? Торопыга какой. Ладно, выкрутимся. Что надо то?
    - Восхищаться. Вот твой кафтанишко.
    С этого все собственно и началось, и продолжается по сей день. А раз произошла такая история.
Случилось это теплым весенним днем, когда в соседнем саду, по слухам, распускались чудесные цветы и всякая восторженная душа рвалась туда, как и стайка эльфов, опустившаяся на поляну передохнуть. Они так весело и интересно щебетали, расписывая девочке все прелести сада, что она заметалась заламывая руки, то в восторге (представляя себе сад), то в горе (при мысли что туда ей не попасть). Она так искусно все это делала, что эльфам стало жаль ее и они уговорили старую Почиху, чтобы та сделала ее такой же маленькой и порхающей, тогда она сможет побывать в том саду.
    Восторгу девочки не было предела. Лишь одно смущало ее. Она так привыкла к Тыку, ей так нравилось сидеть в кресле, что при мысли о расставании у нее краснели глазки.
    Но какая же она была выдумщица! Она придумала прекрасную вещь. Тык отправиться следом за ними и под забором того сада будет ее встречать. Тогда разлука будет короче. А чтобы ее осталось еще меньше, она ему оставит там горку свежей земляники на смородиновом листе. Он будет есть и вспоминать свою девочку, а она думать о том, как вкусна собранная ею ягода и еще в придачу кидать через забор самые прекрасные цветы, что-бы и Тык мог себе представить как там чудесно, за этим забором...
    Тык с радостью согласился. А что тут удивительного? Он тоже очень привязался к девочке, очень-очень, и не пожалел сил, чтобы вовремя добраться до забора. Ему пришлось немало потрудиться - дорога была тяжелой. Но он отчаянно и смело шел навстречу всем трудностям, представляя себе эту горку ягоды, покрытую росой, на пахучем листе смородины, и эти цветы, что будут дождем валиться на него... ну пусть не дождем... пусть реденько...
    ...Листик он все-таки нашел. По долгу сидел возле него, снова и снова обнюхивал - может запах от ягод остался? О цветах старался не думать. Да что там старался, просто запрещал! Разрешал только думать о том, как ей там сейчас удобно и чудесно. Он вскакивал на всякий шум крыльев, что исходил оттуда, и вновь садился возле листа с улыбкой на измученном лице. И все шептал: «Ей там, должно быть, хорошо... нектару напьется, напляшется..."
    В конце концов прилетели и они, присев у ручья на минутку.
    Она чуть было не улетела, не заметив его - так было шумно и суетно в их компании, что-то щебетавшей весело и беззаботно на непонятном языке. Увидев его, она все таки успела крикнуть:
    - Тык! Что ты тут расселся. Полетели с нами! - и вспорхнув вместе со всеми, скрылась в зелени леса.
    Какая смешная. Она совсем забыла, что Тык и летать то не умеет.
    - Ишь ты, карусель какая, - подумал Тык. - Выдумает тоже, поле-тели.
    Но сам все таки попробовал украдкой помахать ручонками, встав в позу. Потом представил себя со стороны, стыдливо съежился, вздохнул и пошел к ручью. У берега стояла небольшая лодочка, заботливо сплетенная им из травы. На ней они собирались вместе попутешествовать в ручейную страну. Вместо паруса сидела огромная розовая бабочка - чукунья. Он оттолкнул лодочку от берега и она поплыла вниз по течению, унося с собой маленькую надежду и мечту. А Тык побрел обратной дорогой.
    - Надо будет кресло починить, - думал он, - вдруг оно скоро опять понадобится. И Пыка предупредить, чтобы кафтанчик залатал. Мало ли что.

Во гневе

Прощайте милые друзья,
Я больше не увижусь с вами:
Глухая ненависть - река
Течёт отныне между нами.
Плотины я не удержал -
Там накопилось столько боли
И я уже не в силах стал
Её удерживать в неволе.
Ваш берег празднично цветаст
Он светел тёпел и уютен.
И детский смех, и детский плач,
Всё обещает мирный буден.

Прошу прощенья за грехи,
Покой отныне не нарушу.
Живите тихо, червяки,
пока дожди не тронут сушу.
Дай бог дождей вам избежать,
пускай мой берег поливают,
От них растёт одна печаль
И раны всё не заживают.
Не замирает моя боль,
И ненависть-река меж нами...
Твердит мой нынешний суфлёр
И губы повторяют сами:
Никто не станет строить плот,
Обидой окна занавесят,
повыше выстроят забор
И так же празднично расцветят...
Уныл, пустынен берег мой,
Колени в камни упираю,
Молюсь молитвою одной...
А руки в реку окунаю.

Сумасброд.

Когда сливаются два дерева в одно,
Когда сплетенье рук неразличимо
И клавиши послушны и чисты
Те звуки, что находят эти руки -
Я чувствую особенно остро
Ту пустоту, что поселилась рядом.
Бреду в потемках, прячусь и кричу.
И каюсь...
каюсь...
Покаянье опускаю в пустоту,
Хватаюсь за протянутые руки
И лгу...
и лгу...
А божество вот, существует рядом.
Дразнит завесой тайн,
Необъяснимостью своих поступков,
жестов,
черт.
Любить такое - просто сумасбродство.
... Я - сумасброд...

Приди, пожалуйста, приди

Кого люблю - того щажу,
Тебя люблю - себя жалею...
И замерзающей аллеей
От жизни прошлой ухожу.
И обернуться нет причин,
И только сил - смотреть под ноги.
В своей печали мы убоги.
Кричи, пожалуйста, кричи.
А снег запорошит следы
Пусть ты твердишь: сейчас же лето,
Так почему же не согрета?
Так от чего же вся дрожишь?
И навевает мне печаль
В траве седой морозный иней.
И холод мне сутулит спину,
И ты не хочешь отвечать
Все ускользаешь второпях,
А мне держать пустые руки
И наблюдать ночные муки
В своих исписанных листах...

И стынет мокрая ладонь,
В траве ища себе ответа.
Но все кончается от ветра
И ты, пожалуйста, не тронь.
Мне б кожи ласковой не знать,
И запаха волос дурмана,
Ночей безжалостных обмана,
Чтоб сотни раз не умирать.
Не вижу света впереди,
Бреду замерзшею аллеей,
Себя тихонечко жалею
Приди, пожалуйста, приди...

Последний круг.

Вот кажутся нелепыми слова
написанные вдруг:
"Ты для меня.
Ты мой последний круг."
Но почему?
Но почему последний?
Прислушиваюсь к слабому движенью,
Дыханью слабому слепого существа
Оно не ведает реалий естества,
Твердит свой мир: то страшный, то забавный
Больной фантазией рожденный для утрат...
Перебираю сказанное,
пью,
послушно окунаюсь,
узнаю
и растворяюсь...
Дом на берегу.
Знакомый дом -
я часто его строю
Вот подойду и тихо приоткрою
податливую ласковую дверь.
Пока приоткрываю,
скрип петель
подаст мне знак:
А в доме кто-то есть...
Так значит ты тропинку отыскала?
И я замру.
Не хочется мешать.
Попривыкай.
Откуда ты узнала, что это дом,
что в этом можно жить?
И это ты стояла
на краешке обрыва у скалы,
И озеро оттуда наблюдала.
Я прятался за мощные стволы
и дом укрыл,
Но видимо напрасно,
И ленточку твою я подобрал возле ручья,
где часто отдыхаю
Теперь стою,
тихонечко вздыхаю
и видимо боюсь к тебе войти...
Да что же это я!
- Как ты нашла мой дом?
- А я и не искала.
Сам нашелся.
Медленно бредет
из одного притушенного зала
В другой
такой же, мрачный и сырой.
Покой.
С шершавых стен струится влага,
Мышей летучих мягкая ватага
Шевелится в углу под потолком,
свисающем гранитною громадой.
И мыши виснут,
и растеньям надо.
Мохнатыми пучками там и тут
На тонких стебельках, как на веревках,
По стенам ползают,
цепляются за все
Вдруг собираясь гроздью,
да так ловко,
Мохнатые,
зеленые,
лежат.
Два глаза красных из пучка глядят.
А то поднимутся на тонких стебельках,
Качаясь в робком танце любопытства
И не смущаются подобного бесстыдства,
Рассматривая женщину в упор.
Она бредет ничто не замечая.
Неровный пол
ступеньками спешит,
не зная, что к воде
Торопит ноги прямо к черноте
что придавила озеро
и в нем же отразилась.
А нам граница тонкая открылась
Между земной и водной чернотой.
- Здесь так печально...
А тебе не грустно?
- Конечно грустно.
Не ходи туда.
- Хочу купаться.
- Это не вода.
Возьми вот это.
Подаю ей камень
Он чуть испуганно прилег ей на ладонь,
Немного полежал
и вот огонь
Не обжигающий,
а теплый и манящий
В нем загорелся и поплыл вперед.
И осветил неровную дорогу.
Она за ним чуть взглядом повела
немного,
Следом не пошла.
Откинув волосы присела осторожно
И смотрит в воду.
Зачерпнула горсть,
Метнула взгляд
с вопросом изумленным,
А у меня ответа не нашлось,
лишь бормотанье.

- Не ходи туда.
- Но почему же?
- Это не вода...
- Ты мне мешаешь!
- Ладно, исчезаю.
Найдешь меня в каминном.
- Постараюсь.
Она не верит мне.
Всю скинула одежду,


Крадется берегом,
ступая по камням
К воде подходит,
та ее принять
готова
Чуть приподнялась
и расступилась
мягко пропуская.
Я то знаю,
что будет дальше.
Легкая волна
подхватит креслом мягким
всю ее лаская,
волнуя тело,
душу щекоча
Подхватит, легкая, стремительно врезаясь.
Все расступается пред ней
едва касаясь,
поигрывая,
ветром трепеща
Круженья,
повороты,
взлеты,
в пропасть
Закружит,
заворожит,
захмелит
И вдруг отпустит:
Вот тебе,
смотри,
Смотри,
смотри же все мои печали
Вот эти,
легкие вначале,
А вот пожеще,
здесь уже беда
Смотри, смотри, какая ерунда
здесь собирается,
Они сюда стекают
и никуда потом не исчезают.
Только зря
ты не послушалась...

Понурая вошла,
присела в кресло,
тихо провалилась,
Надолго замолчала
задремав
А я, свидетелем случайным став
нечаянного сна
Сижу не шелохнувшись.
Разглядываю спящее лицо,
нахмуренные брови...
Ты очнувшись
меня здесь не найдешь -
я ускользну.
Пока же, случай щедрый, я смотрю,
Смотрю своих печалей отраженье.
Зачем ты не послушала меня?
Но ты во сне меняешь положенье
И выраженье новое лица,
И я не в силах больше отрицать,
И путаться в понятиях своих
Беру тебя тихонько на руки,
А сонная ты, чудо,
обняла,
Прижалась как к родному.
Ты права -
Я вымогатель,
попрошайка.
Как нежна
Твоя рука,
доверчива пока,
пока ты спишь.
Кощунствуя лечу
с тобою на руках.
Я так хочу,
чтоб не кончались сладкие мгновенья
Ведь ты проснешься -
я тебе чужой.
Ну а пока,
любимая,
я твой.
Забудь что видела,
тебе туда не надо,
Там не вода.
Не делай никогда
ты этих глупостей.
Спускаюсь, бережно придерживая ношу.
Ну отпусти меня
Нет, я тебя не брошу.
Как крепко прижимается она.
Захлестывает теплая волна
И я не в силах отпустить,
но мне спешить,
Спешить -
не то проснется.
Вот так, любимая,
не надо,
отпусти.
А что забыла -
больше не вернется.
А я пойду,
что ты наделала со мной...
Я осторожно прикрываю дверь:
- Ты не скрипи,
особенно теперь
Посторожи, чтоб ветер не стучал
И не пускай туда -
ей холодно сейчас.
Потом,
потом.
Как трудно удаляться от нее
Как больно
и чем дальше
тем сильней
Теперь и к этому мне надо привыкать
Ночами тоже мучаться,
не спать
И звать ее,
молиться, чтоб пришла
А ей какое дело до меня ...



Сегодня снова день ее прихода.
Так кажется... Конечно же придет.
Вон той тропинкой.
А вот здесь свернет
Пройдет у каменного свода
Подам ей руку,
а она,
случайным жестом лишь ответит.
Ответит ли?
Фантазия одна.
Пройдет сторонкой,
спустится к воде
И озеро тот час ее заметит
Плеснет волной прозрачной.
И везде
Ее встречают радостно:
и птицы,
И ветер зарезвится в волосах
Обнимет, приподнимет, закружит
Опустит мягко в лодку.
Та сидит
И смотрит ожидая.

Ну а я
Покорно оттолкнусь опять от скал
Ведь я давно ее такую вот искал
И потому послушен словно раб
И каждому приходу страшно рад
И будем плыть рекой воображенья
Спускаясь вдоль фантазии моей
Она вперед подастся в нетерпенье
Ей к берегу захочется скорей
Уйдет не оглянувшись -
я останусь.
А там ее уж ожидает грот
в четвертом зале.
И она войдет...

                                                           Не исчезай

В четвертом зале грот получился очень красивый. Уже девятый день я таскал туда камни с Гремучего ручья, черные, с золотистыми прожилками, которые складывались в необъяснимую картину видений и таинств. Плотно подогнанные друг к другу, отполированные камни непра-вильной естественной формы сливались в сплошную черную нависающую тучу, и золотая паутина прожилок сверкала в лучах огня, горящего в жаровне посередине грота, и треск поленьев отражался от стен и мягко утопал в пушистом ворсе красного ковра, покрывающего весь пол грота. Это зал "печальной радости". И ты войдешь в него через низкий проем в стене, и шаги твои утонут в мякоти ковра и станет тебе печально и грустно, огонь притянет поближе, вот в это кресло из замысловатой коряги, что я подобрал у Искристого болота. И взгляд твой будет греться в огне, а ладони согревать плечи, а в паутине стен ты найдешь дорогу к улыбке и отогревшись все-таки радостно улыбнешься и рука, наконец, найдет меня у твоих ног и я ее уже не отдам... Ты будешь часто сюда приходить, но все это будет потом, а сначала...
Я встречу тебя у самого порога... Ты не появишься вдруг и на миг... Я встречу тебя у самого порога... А во втором зале тебя ждет сюрприз: белые мраморные колонны упираются в закатно красный потолок и тонут в голубой воде бассейна. Ты полюбишь воду, я знаю, она примет тебя и будет заботливо ласкать твое тело, отбирая смурную усталость и хлопоты прожитого дня и я буду...
    - Так то ты встречаешь гостей?
    ...Прозевал...
    - А где я буду читать?
    - Это в соседнем зале. Давай пройдем туда.
    - Давай. Какая чудная ваза. Как ты это выдумал?
    - Я хорошо помню твои руки.
    - Я тебе не помешала?
    - Господи, это же все твое.
    - Смешной. Зачем тебе столько подушек?
    - Я думал ты захочешь отдохнуть...
    - Ой, мой любимый цветок. Я ужасно голодная! А сад? У нас будет сад?
- Сад?...Конечно...
    - Ты меня любишь?
    - Пожалуйста, не исчезай.
    - Ты так много сделал.
    - Да..., только не теряйся.
    - Вот глупости. Смотри, уже солнце садится. Красиво.
    - А завтра мы...
    - Мне пора. Прости...
    Все! Воздух еще помнил очертанья, запах, волосы...
Пора уходить. Трещины уже побежали быстрыми змейками по стенам, полу, мраморным колоннам... Стараясь не попасть под громыхавшие обломки, пробирался наружу, мимо грота. Даже рушась, он был прекрасен, грот и вправду удался. Жаль она не увидела. Но ничего. Теперь я умею делать грот.
Выбрался наружу и добрался до мшистого выступа у ручья. Привалился спиной к старой сосне и смотрел, смотрел как все падает, рушится, откуда-то изнутри идет красноватый дым и кровью растекается среди обломков...
А сад?.. Будет и сад, конечно. А бассейн надо сделать по другому. Может в саду? Да, да, а берег..., берег будет из плоских коряг, они теплые и округлые, и твои ноги осторожно будут по ним ступать и прятаться в воде.
Сегодня уже поздно, быстро темнеет, завтра. Завтра надо начинать, прямо с утра. Схожу на озеро, искупаюсь и начну. И ты опять придешь и опять исчезнешь.
А я хочу тебя любить. Порой мне кажется что без этого можно прожить час, день, месяц, но снова и снова стучит в мою душу страсть и я покоряюсь и иду навстречу тебе и уже ничто не может меня остановить, И я падаю, падаю в бездну и жизнь со своей логикой быта теряет смысл, и место и дорога остается только сердцу, и дорога эта ведет к тебе. А за спиной все время твердят: не смей.
А я хочу тебя любить и я не в силах удержаться. Боже мой, как много я могу для тебя сделать, и ты подаришь мне столько счастья и тебе это так просто сделать - только существуй, только принимай, только не пугайся, только будь. Это ведь просто.
    Не исчезай.

... Не исчезай.
Подавленный мой крик ты не услышишь
Он пока проник
лишь в сердце мне,
а где-то на бумагу.
А ты спешишь все
и тебе не надо
Обломков наблюдать моих надежд.
Все рушится как только ты уйдешь.
Все рушится...
Зачем?
потом поймешь.
Потом, когда ты станешь различать
где рифма, а где хочется кричать
Ты все потом поймешь наверняка
Вот прочерк,
вот дрожащая рука
Легко отыщешь все мои ответы,
а пока
Тропа торопит, вот уже и дом.

                                                     Медленно и пусто

Сам дом когда-то строили из белого камня. Он будто вытесан из единого куска, с некогда красной, а теперь посеревшей от дождей, черепичной крышей, высокий, с одиноким окном где-то наверху, глухой, слепой и надменный. Цоколь сложен из камня серого, массивного. Он надежно отгораживал от, и без того тихой улочки, полуподвал дома. И мостовая у стены вдруг утопает каменными ступеньками, а те упираются в дубовую дверь, низкую и почерневшую от сырости полумрака и печали.
Редкая арба простучит по булыжнику мостовой, круто уходящей еще выше, туда к центру города, которого вроде бы и нет. Торопливо спустится торговец с корзиной на голове, пугаясь собственных шагов. Поджав хвост и беспрерывно оглядываясь, плешивая собака скроется в ближайшем проулке. И только воробьи беспечно чирикают, серыми мячиками прыгая на солнцепеке. Не пугает их ни палящее солнце, ни пустота.
Дом этот никакого значения для вас не имеет, он здесь посторонний, но именно ему принадлежит и полуподвал, вернее та крохотная его часть, что для вас очень важна, и узкая винтовая лестница, старая, деревянная, скрипучая лестница, что уползает по каменному белому колодцу высоко вверх, на чердак дома, где расположена мастерская художника.
Сам он живет внизу, в сером полумраке, что дает прищуренное оконце под потолком. Да свет здесь никому и не нужен, даже стол, такой же как дверь, стоит в глубине. Два табурета. На столе старый светильник и глиняная миска. В нише слева - немудреная постель. В нише справа - очаг. И повсюду непостижимые в этом полумраке растения. Они лезут из темных углов узорчатыми широкими лопухами, ползут по стенам толстыми сочными стеблями с мохнатыми листьями, цепляясь за щели в камнях стен крепкими отростками, свисают с потолка густыми пучками кружев и, о ужас, они цветут большими яркими красными, желтыми, черными цве-тами в сочной зелени листьев и стеблей. И все это в темноте полуподвала.
А весь свет собран там, наверху, в мастерской. Там он нужен. И его там так много, что лишнее сваливается по белым стенам колодца, заставляя их светиться желтым мягким светом, и чем выше, тем ярче, а лестница черней и проем с лестницей во мраке комнаты светится манящим фона-рем и зовет, и дает какую-то надежду...
Вот сюда то она и приходит. Редко, но приходит. Он всегда ждет ее внизу. Сидит за своим столом и перебирает в руках деревянную ложку. Постукивает. Положит в сторонку. Думает или просто сидит? Потом встает, подходит к двери, открывает...- а она спускается по лестнице.
    Друг другу ничего не говорят.
Иногда они пьют чай. Откуда-то берутся теплые душистые лепешки, а в очаге на углях посвистывает чайник. Она приходит и садится за стол, где уже в низком горшке стоят свежие розы и первым делом она окунает лицо в этот аромат, в эту свежесть и все лишнее отходит и тает в сторонке, тихо, неслышно, послушно... А потом уже чай с лепешками. И мастер-ская.
В мастерской одна стена - стена света, огромное окно, другая, напротив, наклонная - все таки чердак. Стены бывают белые только после ее ухода, а к приходу он их расписывает заново. И войдя она все это рас-сматривает. Ходит по мастерской медленно переступая и смотрит, смотрит. Смотрит и молчит. Иногда улыбается, оглядываясь на него. А то подойдет близко близко и ладони скользят по стене...и снова отходит и глядит, наклонив голову. И молчит.
Он тоже некоторое время смотрит вместе с ней, стоя, однако, в стороне. Потом начинает готовить кисти, краски, картон. И садится писать ее портреты.
Осмотрев все, она устраивается рядом и следит за тем, что он придумывает. То вдруг взрывается смехом. То отрицательно качнет головой и отвернется. То пожмет плечом. Или глаза вдруг влажно заблестят. Но слез не прячет.
    А он пишет и пишет. Меняет картон и снова.
Темнеет. Сидят в сумерках.
Потом он складывает эти портреты, осторожно заворачивает в бумагу - их она унесет с собой. Провожает до двери - дальше нельзя - и долго еще стоит у опустевшего порога, прислушиваясь и привыкая.
Подбросив дров в очаг, ставит табурет поближе к огню, достает флейту. А флейта поет и плачет. Пусть. Ей все это можно и позволено. Она говорит и все притихает в доме настороженно. А цветы слушают, слушают и вдруг зашевелятся разом, поближе к нему, к огню, тянутся, смотрят, слушают. И уже стебель какой-то потянулся к сутулой спине, крепкий мягкий лист опустился на плечо, ползут по полу, по стенам, окружают, оплетают, при-мащиваются у ног, у огня...
С улицы едва слышно флейту. Спит она, улица, боязливо притихнув. Остроухий месяц поглядывает сверху, с той стороны куда уходит улочка. Уходит, уходит испуганная и все не уйдет никак.

И мостовая где-то позади
И в шорохе травы исчезли
звуки
твоих шагов.
И сумерки осядут.
И кустов,
податливые, в паутине
руки
Тебя тихонько будут трогать,
не пускать
Я научил их предостерегать
Но сам же и веду -
иди смотри
Но не мешай - теперь ты больше зритель
Я так задумал.
Помнишь как я ждал?
А ты не шла...

                           Любовь (кусочек).

                Как радостно мне ожидать
                Прихода Вашего из грусти
                А Вас никто там не отпустит
                Вы не придете никогда.

        Он лихорадочно разгребал руками влажную, податливую землю, все глубже и глубже зарываясь. Было неудобно копать, то и дело попадались корни, он их рвал отчаянно, они не рвались, чертыхался, падал, злился.
       - Надоело. Хватит. Сколько можно меня мучить. Закопаю тебя и все. Вздохну свободно. Всю душу мне вымотала. Разве можно так? Я ведь живой человек, а ты? Это жестоко, в конце концов, жестоко, жестоко. Сколько раз просил, ну не трогай ты меня, ну оставь, ну чего ты хочешь? Нет же. Каждый раз одно и тоже, каждый раз.
        Она покорно сидела рядом, обхватив колени, на кучке свежевырытой земли и чуть склонив голову смотрела печальными большими глазами. Глаза были влажны и поблескивали в свете фонаря. Большие печальные глаза. Очень большие и очень печальные. Смотрела в никуда, грустное существо, теплое, мягкое и ненавистное сейчас этому человеку, который торопливо выгребал землю, сдирая ногти, плевался, чуть не плача твердил все одно и то же, отчаянно и зло.
       - И что ты в самом деле ко мне привязалась? Это кто же такое выдержит? И кто бы мог подумать? Такое мягкое, ласковое - и так мучить, так безжалостно мучить. Нет у меня больше сил. Нет. Нет. Нет. И тысячу лет можешь смотреть так на меня. Ненавижу! И не жалей. Жалко тебе меня? Да? Жалко? Теперь жалко? А раньше? Себя пожалей. Закопаю к чертям собачьим и чтобы духу твоего не было. Видеть тебя не могу больше. Не могу! Не могу.
    Он схватил ее и толкнул в едва готовую яму. Она уткнулась в землю, жалко ежась, прикрывая ладонями глаза от посыпавшейся земли, и долго он не мог засыпать этот взгляд и все сгребал и сгребал отчаянно землю, а засыпав, уселся сверху, будто боялся, что она выберется - да она и не станет этого делать - а он, не в силах здесь оста-ваться, поспешно хватает фонарь и почти бегом через кусты и крапиву, подальше от этого места, постыдно петляя, будто опасаясь погони - кому он нужен в этом горе своем. Безутешный, несчастный, беги беги, куда ты денешься?
    - Все. Кончено. Пропади ты пропадом. И думать себе запрещу. И не вспомню никогда. Никогда. Слышишь ты меня? Черта она услышит. Все! Баста. Теперь заживем. И без нее заживем. Живут же другие. Живут, и еще как живут. Подумаешь, нежная, ласковая. Я теперь так жить буду - все завидовать станут. И без нее. Скотина такая. И я ведь дурак ошалел от нее, как сумасшедший становлюсь. А она коготками своими, мягкая, теп-лая. И ведь так прижмет, паскуда.
    Он все спешил куда-то, спешил. Но стал сбиваться, сбиваться на шаг, вдруг останавливаясь, затравленно озираясь. Запетлял все сильнее и сильнее, и ноги сами тянули туда и уже выписывали большую петлю по дурным зарослям. А бессильно опустившееся в сырую траву на берегу зябкого пруда, скрюченное тело бормотало совсем другое:
   - Боже мой, что я наделал. Как я без нее теперь жить-то буду, идиот? Я же все ради нее делал, я же всего себя, господи. Как же это меня угораздило? Зачем я? Идиот. Ей же больно. Она же задыхается там. Скотина!
   И уже в другом отчаянье, уже бегом, с сухим треском, падая и снова поднимаясь мчался туда, туда, скорее. А ветки бьют по лицу, а трава режет по рукам, дождь хлещет: вот тебе скотина, вот тебе.
   Мокрый, грязный, запыхавшийся упал на колени и стал торопливо отрывать, путаясь в мешавшей одежде. Наконец вытащил, прижал к себе. Она покорно приникла, крепко обхватив шею одной рукой, другую почему-то прижимая к груди своей - поранил, что ли? Дрожит вся, шмыгает носом - то ли дождь, то ли слезы - все смешалось и у того и у другого.
   - Ну все, ну прости меня. Видишь, я вернулся. Успокойся. Сейчас согреешься. Все будет хорошо. Я пошутил. Ну что ты? Как же я без тебя? Мне без тебя никак. Никак мне без тебя. Слышишь? Никак.
   Мокрый холодный нос уткнулся в шею. Ресницы часто моргали, щекоча. Он гладил ее по теплой, мягкой шерсти, кутал в накинутую куртку пряча от дождя, от холода, от того что было еще полчаса назад. Она все еще судорожно вздыхала, но все реже и реже. Тусклый свет фонаря едва выхватывал из полумрака это нелепое сплетение в дождливой дикости ок-ружающей природы. Зачем они здесь? Для чего? Какой в этом смысл?
   Он, слегка покачиваясь, все прижимает ее, улыбаясь чему-то. Где то мысли его бродят?
   А она уже успокоилась. И руку от себя отняла. Забралась к нему за пазуху, пробралась к самому сердцу, трогает, теребит, мягко, нежно. Ладошки у нее ласковые, пальчики заботливые, понятливые, бережные. Сердце аж вздрагивает в сладкой истоме. Шепчет чего-то. Слов не разобрать, но все понятно. Да чего там понимать?

                                  Зачем?

Снова и снова послушно сажусь на цепь своего ожидания, прислушиваюсь и принюхиваюсь, пытаясь угадать или почувствовать. Бессмысленно, бессмысленно... Снова бреду каменистым берегом последних недель, ворочая пудовые булыжники что так надежно прячут живительную влагу твоего ручья. Вместо того, чтобы напоить, силы дать - мучаешь этой бестолковой работой. Но здесь же он где то - я слышу его, я видел его, и не раз, но все пропадает снова и снова, а пальцы уже не держат ноги не ходят и надежда гаснет в моем сердце и все слова твои тонут, тонут в вязком мраке предстоящего.
Ах ручейки мои ручеечки. Сколько вас было, сколько будет. Что я бегаю за вами как помешанный, но не найти никак, не докопаться, не напоить вам меня, жаждущего, досыта. Жад-ный я до питья - страшно вам это, вот и прячетесь и хоронитесь подальше от губ моих жадных, потрескавшихся, а жажда неумолимо гонит и гонит и давят из меня с мукой в четыре рученьки, соком из меня давят сказки эти ненавистные, тоской и горем увитые, давят безжалостно, творят, нанизывают свою цепь горькую и сижу я на ней, послушный, оглядывая каждое звенышко, перебирая любовно и с нежностью и ненавидя временами до исступления и вою ночами печальными в одинокой берлоге своей и зарастают тропинки-дорожки и голос мой то-нет и хлюпает и теряется в зарослях. А пить-то, а пить-то как хочется...

                           Дом

У нее конечно был дом. Было и другое - непрерывная нить поступков, чаще обязательных, привычек, самых разных; встреч; расставаний, событий или просто занудства; бусинка к бусинке, бусинка к бусинке... Слоеная лепешка, пирог без крема горький и сухой. Слоеное пространство, кутерьма, воздуха до черта, сгустки какие-то, шлепки, нашлепки. Бесконечная суета. Все куда-то двигается, спешит или лезет не спеша и нудно вверх-вниз, туда-сюда, обгоняют, толкаются. Налетает ветер, вдруг о-о-ох...пыль столбом, взметнулось, ошарашило, обожгло и ...тихо, светло, за-вывает что-то... Дзынь-дзынь, бряк-бряк, у-у-ух-х-х... Чав-чав-чав - что-то плоское и липкое под ногами пробирается. Куда? Куда? Понятно, по-нятно. Стой, оглянись - а, знакомые лица, взялись за руки - топ-топ, топ-топ, мы идем, мы идем. Очереди, давка, дележ, раздача. Закуток - отсидеться, руки погреть и опять, и опять, бусинка к бусинке, чав-чав, хлюп-хлюп. А рука уже тянется к двери... Дзынь-дзынь, бряк-бряк... А за ручку резко дверь на себя, спокойная входит, дверь - хлоп - и уже они ни гу-гу там за дверью. Все. Дома...
У нее конечно же был дом - отгороженный от мира кубик. Крутится он, кувыркается, переворачивается. Пусть они там за стенками суетятся.
Дом у нее конечно был. Все устроено в нем. Есть уголок, где можно отлежаться, поплакать или отсидеться, спрятать мысли в приду-манное теми , кто помудрей. Шкафчики, полочки, книжки, вазочки, тум-бочки, окошки - глаза мои бегают по стенам, полу, потолку - где бы место найти для себя - повесить аккуратненько, поставить осторожненько, да не мешать, не путаться, на глаза не лезть - видеть только все, да ощущать, ощущать и чувствовать.
Вошла - ладошкой мимоходом скользнула, уголком платья косну-лась, обдала волной запаха волос - пьяней, валяйся в сторонке, не мешай...

Дом у неё, конечно, был -
и есть
А я почти забыл
что значит дом
что значит сесть
за общий стол
Но все ее приходы ко мне
оттуда
надо ль объяснять?
Удел мой - в лодочке покорно ожидать
Препроводив тропою тайной
в замок старый.

                 Старый замок

Почему-то в это время всегда случался дождь, и ветер хлестал холодными каплями вперемежку с листьями и всяким легким безобидным липким мусором, хватался ветками кустов и деревьев, путал под ногами траву.
Старый Замок вырастал долгожданной и неожиданной серой громадой из пучины непогоды. Вставал и пугал, надменный, огромный, чужой. И сквозь узкие щели бойниц пробивались слабые отсветы безусловной, настойчивой его жизни, отгороженной толстыми, закопченными стенами.
Скользя потрепанными башмаками, спотыкаясь в потемках о какие-то коряги и ящики, пробиралась нелепая фигура в дурацкой шляпе, прижимая и пряча от дождя толстый сверток, завернутый в мешковину. Пробиралась к низкой двери, скрытой кустами сирени, старой дубовой двери с железным, огромным кольцом, которым надо стукнуть три раза и долго ждать, пока она захочет спуститься оттуда, из шума и суеты, вечной музыки вечного веселья. Приоткроется дверь, недобрый взгляд окинет его, мокрого и замерзшего и нехотя впустят.
Огромная сумрачная зала. Здесь тепло и пахнет старой мебелью, камином, березовыми дровами, нагретым железом и свечами.
Подсесть поближе к огню, жадно вбирать тепло и запахи, протягивать озябшие руки, пока легкие туфельки где-то наверху вытанцовывают по паркету зала, пробираясь между вальсирующими парами, перебирают ступеньки, сбегая вниз, быстро быстро, от шумной суеты, сбегая в странный чудной мир, что принес с собой этот озябший человек, принес в своей странной одежде, в щемящем запахе, смешной шляпе, в этом свертке мелко исписанных листков, заботливо укутанных в старую, сотни раз стиранную, мешковину.
И начнется все раньше чем он станет говорить, раньше чем он спуститься вниз, начнется сразу как только она увидит его у камина, еще на лестнице, увидит и замедлит шаг, потому что в этот мир надо ступать осторожно, пробираться не спеша, ничего не нарушить и все рассмотреть.
И уже потом, сидя в кресле рядом с ним, заботливо укрытой клетчатым пледом, слушать и слушать, глядя в огонь, улыбкой отмечая те места, когда легкое крыло его фантазии подхватывает какие-то дорогие ей и им реальные события и чувства, вплетая их в причудливые образцы сказочного мира...
Что привело его сюда? Какая чудовищная сила заставила переступить этот порог? На что он надеется?
А сказка все течет и течет, еще недавно надежно укрытая, укутанная в мелко исписанных листках от постороннего взгляда, от случайных рук, она выбирается на свободу, скользит и пенится, заполняя пространство.... И убаюканную, сонную принцессу уведут наверх и долго она еще будет бродить в своих снах в этом мире, что останется с ней до утра. Одинокая придавленная фигура еще постоит посреди сумрачного зала, но равнодушная рука тронет спину, вернет к реальности, подтолкнет к двери.
    Откуда он черпает силы?
    На что надеется рука
    Когда выводит строчка к строчке?
    Так поступают одиночки,
    Предвидя все наверняка,
    В пустую тратя время ночи.
    На что рассчитывают губы
    Когда касаются руки
    Перебирая бугорки,
    Изгибы, ямочки и щелки?
    Ах, этой коже губы грубы.
    На что надеются глаза,
    Что заволакивало влагой,
    Когда в исписанной бумаге
    Ни находил ни нет, ни да?
    На что рассчитывал чудак,
    Продав себя за стопку сказок
    И не дождавшийся ни разу
    Движенья пальцами в ответ.

А стоит ли жить? Жить дальше за этой дверью. Когда за спиной, в который раз закрылся мир, в котором помещается только она?
    Но надо идти. Надо забыть. Надо закрыть глаза.
А ветер неистовый, потешается над ним, рвет одежонку, треплет. Отстань. Не тронь, безжалостный. Уймись.
Иди себе. Силы собирай. Она уже знает, что убежит. Кем ты ей будешь? Зачем? Что ты сейчас? Одному богу известно. Да и тот растерялся.
Жарко горит камин. Завывает в щелях. Ветер, ветер, не тревожься за них. Руки ее еще не знают своей силы, своей власти над ним. Они пока равнодушно и покорно лежат в его руках, позволяя шершавым губам перебирать пальчики, прятаться в ладошках. Дайте ей срок. Она уже знает, что убежит. Она уже знает, что убежит.
    Когда позволено руке,
Когда губам вы дали волю,
Не удивляйтесь поневоле
    Когда окажетесь в реке.
Теченье струями подхватит
    И руки сильные возьмут
    И так же сильно понесут...
    Когда б у вас дыханья хватит.

    Когда позволено руке,
    Ступайте в реку налегке.

Вот торопливые шаги
и шорох листьев:
ближе, ближе
Вот появляешься - я вижу
недоуменье на лице
и недовольство
Хмуришь брови,
молчишь
и только взгляд твердит
"Я не хочу принцессой быть"
Не будь
ведь я же все придумал
А ты, насупившись, сидишь
пока гребу обратно к дому
Молчишь обиженно, молчишь...


Ручейные рассказки
1.
Давай условимся, что "каменный ручей" -
- среди камней текущая вода.
И это я.
А ты -
Та, что приходит изредка сюда.
Откуда?
Это серые места
Но может для тебя они окрашены
Вдруг празднично светлы
и радостны
Но это для тебя,
А я их для себя
Давно окрасил
В серые места.
Знакомая мелодия приводит в лес
Вот птичьи голоса,
Кукушка есть,
Лягушки,
Соловьи,
Кругом то мхи
И тонут осторожные шаги.
А Каменный Ручей - внизу -
Хозяин здешних мест.
Он здешние места по своему желанью изменяет
Такое свойство
Враз все переменить
Уж не узнать.
Скалистою грядой все отгорожено от мира
Здесь покой
    Там суета, промышленность, товары.
Как сюда попасть?
Я расскажу.
Последуем за ней.
Сначала
Ей надо вырваться из тех привычных пут
Молчаньем
Шуткой
И обманом
Увернуться от встреч ненужных
Не необходимых
Трудный путь
Потом болото: "Стоит ли идти?
Что ждет меня на выбранном пути?
Все зыбко, неизвестно, не понять.
Зачем мне это?"
Как все это знать?
Такие мысли всех в болоте посещают.
Здесь сомневаться сладко
Дальше вход в пещеру страхов:
"Может повернуть?
И чем все кончится?"
Никто ответ не знает.
Сквозняк здесь может враз огонь свечи задуть
И что-нибудь смешное напугает
Капает вода.
Она здесь капает всегда
За шиворот холодным тараканом
Чтоб остудить разгоряченный пыл
Ах, я забыл.
Ведь вы не любите паршивых тараканов.
Холодно и сыро.
Кто кричит?
Пугает или предостерегает?
Но вот все кончилось.
За поворотом выход.
    Там
Встречает солнце, ветер и цветы
Деревья с шелестом листвы
И как всегда
Ручья прохладная и говорливая вода.
- Ручей, привет. Ты как сегодня спал?
- Божественно и ясно.
Снилось мне, как целовались мы с тобою при луне.
- Смеешься все.
А правда расскажи что снилось
Или покажи.
- А ты не испугаешься?
- Да что ты.
Я ж буду знать что это просто сон.
- Ну хорошо.
И тихо начал он
Рассказывать что этой ночью снилось.
Куда-то солнце незаметно скрылось
И все что окружало их
Куда-то провалилось
- Зачем так пусто и темно?
- Не спрашивай. Здесь так заведено.
Смотри и слушай
Слушай и смотри.
В пустом пространстве появились звезды
Безумно много их,
Безбрежный океан
Со всех сторон
Им нет конца и края
А снизу их как будто поднимает
А может быть она сама
Летит куда-то вниз
А почему - не знает.
Но вот чуть впереди возник
Какой то силуэт
Скорее пустота в скопленьи звезд
Скорее пустота
Но ровных очертаний.
Приблизилось и словно замерло
Похоже дом без крыши -
Вот окно
- Там кто-то есть.
Мне можно подойти?
- Но осторожно.
Можно все нарушить.
Не вмешиваться.
Лишь смотреть и слушать.
Там за окном какой-то человек
Сидит потерянный на смятой им постели
А пальцы его будто онемели
В нечесаной теряясь голове.
Сидит он голову руками обхватив
А локти напряженно на коленях.
Он судорожно дернулся на звук
Но как он мог услышать этот стук?
Пошел к двери
Там дверь была, я знаю.
Стоит прислушиваясь,
Но не открывает.
Там постояв минут, наверно, пять
Пошел к окну
И вглядываясь в тьму
Стоял там долго...
И к двери опять.
И сев за стол он тоже в напряженье
- Он ждет кого-то?
- Безусловно ждет.
Он ждет кого-то, только в утешенье
Никто к нему, конечно, не придет.
Ты видишь же, какая пустота?
- Я понимаю, это неспроста,
Но почему он не откроет дверь?
- Поверь,
Он этого не знает
- Не пойму
- Что двери открывают
- Почему?
- Представь себе свой дом
- Мне это просто, я его люблю
Но связи все-таки пока не уловлю.
- Теперь представь, что вынесли все вещи
Что так или иначе говорят
О тех, кто рядом был с тобою
Или вместе
О прошлом, или о тебе самой.
Их называют личными
И вот
Их унесли.
Осталось только то
Что жизненно тебе необходимо
Так поступили с памятью его
Он знает время
Что оно течет
Течет тягуче и неотвратимо.
Тьма за окном -
- он знает это ночь
Стучит по крыше - это дождь
И надо есть и пить
И для чего-то жить
А все освободившееся в памяти пространство
Заполнило одно большое ЖДАТЬ
Гигантское, сплошное ожиданье
Метаться в нетерпении и не знать
Что шорохи и стуки и шаги
Не разрешаться чьим-нибудь приходом
Ты видишь же какая пустота?
- Конечно же такое неспроста
Но кто ему придумал наказанье?
- Да что ты в самом деле
Это ж сон...
- Какое страшное тебе ночами снится
- Уж извини, мне часто снится он
- Ты снова ждал?
Ведь я тебя просила.
- Оставим это.
Посмотри - банан
- Банан? Откуда? Что за чепуха?
- Их кто-то там развесил в облаках
А я гулял там утром и набрал.
- Признайся, ты их где-нибудь украл.
- Еще один... Там кто-то под кустом
- Не вижу. Где?
- Левее. Вон, смотри.
В прохладе спрятался
Наверное арбуз
- Какой на вкус!
Где научился ты в арбузах разбираться?
- Я вырастил его.
Давай купаться?
- Ой я объелась и, наверно, утону
- А я тебя на руки подниму
И поплыву с тобой тихонько рядом
Давай пришлю тебе бананов на дом?
- Нет, нет, не смей. Не надо... Мне пора
- Ну вот уже и кончилась игра
- Сам все испортил.
Кто тебя просил?
- А я б тебе бананов натащил! Где ты живешь?
- За тридевять земель.
Ну мы ж условились - ведь я же прихожу?
- Когда захочешь.
Я ж не нахожу
Когда мне надо.
Осторожней будь - там камни сыпятся
и скользко за корягой.
- Не беспокойся. Я пошла. Не жди.
- А ты тогда почаще приходи.

Она ушла.
А Каменный ручей
Опустится устало средь камней
Уйдет туда
Поглубже
Нет его
Теперь его оставим одного
Ему теперь переживать разлуку
Не дай вам бог иметь такую муку

2.
- Ручей, ты где?
Как все переменилось.
Все прячется и хочет испугать
А может быть не ждал?
Да где ж его искать?
- Да надо голову повыше задирать
Я наверху здесь.
- Боже, как красиво!
Дугой изогнутый ручей летел игриво
От Каменного Бога круто вверх
И опускался за Могучей Кучкой
Бурунчики,
барашки,
кружева,
И брызги бриллиантами сверкают
Все в переливах радуги
все тает
Бурлит
и пенится
возникнет
исчезает
А он хохочет
И ее глаза
Пришедшие с печалью
Заискрились
Ладошкою от солнца заслонясь
Счастливая смеется и кричит
- Спускайся вниз!
- Да вот же я у ног
- Какой огромный камень приволок
Шершавый, теплый.
Хочется присесть
А почему он мягкий?
- Но сидеть на жестком не совсем удобно
ведь ты сегодня будешь очень долго.
- Ты все опять подстроил.
Где банан?
- Пошел гулять.
У них там именины.
Но он прислал замену
Апельсины.
- Опять смеешься.
Правда, апельсин.
К ногам ее прибилось даже два
Вокруг нее была вода
Ручей вкруг камня все кружит
Поближе к ней подкрасться норовит
Журчит приглушенно какие-то слова
- А я сюда случайно забрела
Иду, иду и вдруг смотрю - болото

И поворачивать обратно нет охоты
И вот пришла.
Печально мне сегодня
Ты б рассказал мне что-нибудь опять.
- Конечно расскажу.
А ты приляг.
Смотри какая чистая вода
Как на ладони все
Вот камень...
Вот трава...
А кустики похожи на деревья
Рыбешки - словно птички.
Камень - дом,
Еще
Еще
- Да тут же целый город!
Как настоящий.
Старые дома
Из камня
С черепичной крышей
А этот - всех он выше
Похоже церковь...
Но что там едет?
Экипаж?
В воде?
Такого я не видела нигде
И кто бы мне все это объяснил
- Опять ты за свое
Ведь я тебя учил:
Смотри и слушай...
- Слушай и смотри
Все поняла
Я больше не прерву
Скорее дальше
Что это за звуки?
- Шарманка плачет.
- Жалостливо как.
- Они всегда так.
- Кто ее обидел?
- Ну этого никто еще не видел.
- Шарманщика ты знаешь?
- Он чудак.
Давно уж все шарманки извели
А он все тешится
Мелодии меняет
Где их берет
Никто не знает
Не исключено
Сам сочиняет
Только все равно
Никто не слушает
Или почти никто.
- Зачем же он живет?
- Никто не знает
Он молчуном слывет -
- никто его не слышал
Хотя из дома, где чудак живет
Нередко раздаются голоса
Там говорят творятся чудеса...
Однажды ночью
темной и сырой
Обрушилось на город их проклятье
И стали люди плакать.
Плач и вой
Лез отовсюду
Ползал и метался
по улицам
проулкам
как шальной
Хватал влюбленных,
догонял прохожих.
И страшное творилось по домам.
В ту ночь все умерли.
А он
Из деревяшек, тряпок и железок
Нелепое созданье смастерил
Печальный
Грустный
Жалкий человек
И называет он его - Печаль
И лишь ему все мысли доверяет
Тот за него все скажет.
Очень жаль
Что ты не слышала как он все объясняет.
Шарманка плачет
А Печаль сидит
и говорит печально
говорит
То замолчит,
то снова продолжает
Подходят люди
Слушают
И прочь
- Они вдвоем?
- Нет. Есть еще любовь.
Живет у них.
Смешное существо.
Печальное с огромными глазами.
Я слышал, она мучает его.
- Зачем так жить?
Он никому не нужен...
- Ты так считаешь?
Почему же
Случается к ним женщина приходит.
Ее приводит за руку любовь
Найдет на улице
И молча поведет.
Она растерянная входит
И дверь закроется.
А дальше что - не знаю
Они ведь дверь так плотно закрывают
- Так что там происходит?
Как узнать?
- За дверью надо видно побывать.
- Хочу попробовать.
Мне можно это сделать?
- Наверно можно.
Если повезет
И кто-нибудь за руку приведет
- Что нужно сделать?
- Закрывай глаза.
Жди - все наступит.
Только не пугайся
Я буду рядом,
Подскажу как быть
Она глаза закрыла -
Все ушло
Ушло, пропало,
Стало вдруг легко
Невидимым теченьем повело
И сделав шаг
Она глаза Шаги легки в воде
И вдруг уныло
Шарманка завела свой разговор
И что-то повлекло ее во двор
Откуда звук шарманки раздавался
И странный говорок
Уж за углом скрывался
Тот двор
Она вошла...
Стоит шарманщик
Нет, не старик.
Он крутит ящик
На ящике сидит
Печальный человечек
А ящик из дощечек
Дощечки разные
На каждой есть узор
А вместе все - неясная картинка
Какой-то непонятный разговор:
И это в ней почудится и то
Шарманок так не рисовал никто
Печаль же был действительно печаль
Печальный нос и рот и уши
Печальная спина
А если слушать
Его печальные тоскливые слова
То и у вас появиться она.
- Мне хочется поближе подойти
- Здесь нет причин себя не слушаться -
- иди
Подходит, слушая невнятный говорок
Нетвердыми шагами,
как чужая
А человечек сразу умолкает
И достает из ящика свечу
Протягивает ей
Она кивает
Свеча каким-то чудом зажжена
И трепыхает, теплится она
Печаль глядит на пламя
И тихо начинает
- Вам кажется что держите свечу?
Нет, нет, я с вами спорить не хочу
Свеча свечой,
Но преданность какая!
Осветит все
Сама дотла сгорает.
Кусочек воска -
- а какое сердце!
Она ладошкой свечку прикрывает
Чтоб не задуло
Он же продолжает
- Да, слабый огонек.
Трепещет на ветру
Вот вот потухнет
Все оберегаем
Ладошкой прикрываем
Чтоб поскорее
Все сгорело
Безжалостно, не правда ли?
Печаль вдруг умолкает
и смотрит в сторону
Она не знает
Что делать со свечой
Нетвердою ногой
Нащупывая путь
бредет куда-то
И свечу задуть
Порывом ветерка не позволяет
Вдруг что-то мягкое за локоть потянуло
Она взглянула:
Мохнатое смешное существо
Огромные глаза
А в них слеза
И тянет в сторону...
Там, в каменной стене
Не та ли дверь?
А мягкая рука
Берет свечу
На стенку примостила
Средь камней
И открывает дверь...
Печаль...
Шарманщик...
А в дверях любовь...
Произошло...
- А почему ударило три раза?
- Вы в третий раз приходите
- Не спорь
Он знает лучше
Все испортишь сразу
- Какой-то странный,
странный разговор.
Печаль сидит на краешке стола
Какие-то бумаги разбирает
Откладывает что-то
А она
Пытается по убранству жилища
Понять, что в этом доме ищет.
- Не тратьте время,
Это ведь не дом
Прихожая
А нам вон в тот проем.
Печаль, ты скоро?
- Ладно уж, пойдем.
Чего тянуть?
Любовь, бери огонь
И ловко спрыгнул на пол
Проем - как вход в пещеру
Только дверь
И к ней уже ступени
Куда-то вниз
И надо наклоняться -
Проем так низок
Впереди Любовь
Несет огонь
Другой рукой она ее тихонько тянет за собой
Печаль чуть справа
впереди
Хоть маленький - шагает,
Ступеньки ловко преодолевает
Шарманщик где-то сзади
в темноте
Ступени вниз
то влево
то петляют.
Но шли недолго
Вон уже огонь
Горит в жаровне
Посредине грота
- Мне этот грот напоминает что-то
- Печаль, смотри, она припоминает.
Но тот молчит,
Надолго замолкает
Их ждут два кресла у огня
Пред ними нишу заслоня
Тяжелый занавес небрежно отвисает
Любовь проворно на колени забралась
Приникла к ней.
Она ее ласкает
Тихонько гладит,
Руку прижимает
к своей груди
И видимо не знает, что впереди
Да, видимо не знает
- Мне страшно начинать
- Печаль, не надо
И дернув занавес двумя руками
Печаль сорвал его
и в сторону отбросил.
- Безжалостные звезды!
Я стою пред вами
Исповедь свою вам доверяю
Слышите!
Не слышат.
Висят себе, мерцают в вышине.
Я грешен, звезды.
От людей бегу
Я обвинял их
Обвинял напрасно
Не справедлив был
И теперь бегу
Как не бежать?
Надеяться и ждать?
Рассчитывать
И снова ошибаться?
Предательства
Уловки
И обман
Боятся брать
боятся отдавать
Я обвинял их
Обвинял напрасно.
Я лучше уж себя поберегу
Для женщины, которую люблю
Вот она сидит
И смотрит изумленными глазами.
Все неожиданно для вас произошло?
Да, я люблю!
И посудите сами
Как не любить Вас?
Вам все отдаю
Сгорю до тла
А вы не убегайте.
Все черпайте
Все пейте
Забирайте
Не оставляйте ничего
Все пропадет
Оно для вас -
и нет других хозяев.
Вот она сидит
и смотрит удивленными глазами
У вас глаза -
Два черных уголька
Два чистых родничка
и камешек на дне
И вдруг - морщинка
когда вниз глядят
Такого я не видел
Дайте руку.
И потянулся маленькой рукой.
Любовь прижалась
Стало сладко
больно...
Ну все, довольно.
Она очнулась
Камень холодил
- Ручей, ты где?
- Да я не уходил
- Скажи мне, я спала?
- Нет, там была.
- А как все получилось?
Там было мягко, сладко и тепло
- Не спрашивай -
Здесь так заведено
- Смотри и слушай...
Mне пора идти
Я буду к тебе часто приходить
Хочу я тоже спрятаться в тебе
- Такого я не видывал нигде
И кто бы мне все это объяснил
- Ну вот заладил -
Ты и научил
Я поищу короткую дорогу
- Я ее знаю - оставайся здесь.
- Не торопись
Ты хочешь слишком много
Не провожай
И на гору не лезь
Я видела, как ты за мной следишь.
Она уходит -
Ты со мной сидишь.
Заканчиваю сказку
Сейчас сниму повязку.
3.
- Нет, нет, не надо,
Я хочу остаться.
- Но там не просто.
- Ничего, смогу.
- Ну хорошо.
Но я предупредил.
- Ручей, ты где?
- Да я не уходил...

- Опять иначе все.
Какой-то полумрак.
Сейчас не вечер, как же это так?
И где же солнце
ветер
и цветы?
Туман ползет как хищник,
осторожно
Прощупывает все или без сил?
С ним говорить наверно можно
А где ручей?
Не видел?
- Отвяжись...
- И отвяжусь.
Подумаешь, какой.
Сама найду.
И медленно пошла такою непривычною дорогой
Деревья,
Камни,
А камней так много
Тропинка меж камней
Такая мягкая
пружинит под ногами
Качает в такт шагам
и ноги сами идут по ней
Среди клочков тумана
угадывает стены
и стволы
Причудливые корни из земли
Вдруг вырастают на дороге
а ноги,
Послушные тропинке,
все петляют,
И скалы, корни и стволы в тумане тают
Их она
Не может выстроить в какую-то картину
В случайных лужицах встречает тину
Тишина
- Ах если б не туман
Я чувствую все сделано не зря
Куда же он пропал?
Ведь так нельзя!
Ручья не видно.
Ей обидно,
Что не встречает
Что забыл
Не ждал
Но постепенно вкралось беспокойство
Не может он не ждать
Поди беда
И осторожно
подходит к пропасти тропа
Там впереди каньон
Но чашей замыкался он
Едва угадывались темные края
Тропа тянула вниз
туда
В прохладу, сырость и туман
- Там кто-то есть.
И это не обман
Обрывками случайными
проглядывает дно
И страшно вниз идти
но все равно
Спускается заботливой тропой
А он едва живой
Среди камней лежит
почти недвижен
Лишь - посредине слабая струя
едва движенье.
Тиной заросло все окруженье
Испуганная, тихо подошла
И опустилась рядом на колени
- Ручей, ручей. Едва нашла тебя
Ну что с тобой?
Ты почему молчишь?
Не плещешься и не журчишь?
Ведь ты живой,
шевелишься,
я вижу
Что с тобой?
Руками стала потихоньку отгребать
Все что мешало слабому движенью
И тот ответил
Начал оживать
- Ах, это ты. Но почему ты здесь?
- А где же мне быть?
Да я не уходила.
- А мне вдруг показалось...
- Позабудь. Отложим в сторону.
Вот, я уже забыла
- И я забуду...
Только б не уснуть
- Ручей, не смей!
- Не смею...
Дай мне руку
- Так хорошо?
Не надо отвечать.
Итак понятно.
Ты пока потрогай.
Тебе окрепнуть надо.
Я же расскажу
Если получиться,
Попробую хотя бы
Я научиться этому хочу
Присев у старого соснового ствола
Задумалась на время
А рука в ручье
перебирает камни
С водой играет,
а вода с рукой
Едва, едва,
чуть слышно отвечает...
Туман от ног ее тихонько отползает
Открыл кусты на берегу ручья
Нет не кусты,
похожи на деревья
Да, да, деревья.
А ручей - река.
И берег крут
И вот уже дорога
А у дороги ветхий старичок
Сидит поджав истоптанные ноги
И руку запускает в свой мешок
Оттуда достает...
похоже камень...
конечно камень.
Но в его руке
он вырастает
быстро вырастает
А это дом
И кажется что он
как настоящий-
тени за окном
А дом растет, растет
вдруг прекращает
И покачнувшись медленно плывет
Плывет...
Но он ведь настоящий!
Он жизнью собственной живет
И вот он рядом с ней
- Нет, дедушка, не то.
Тот снова достает свое лото
И дом растет
Она перебирает
И что не подойдет
то отплывает
Его туман прожорливый съедает.
Вот старик
Достал какой-то камень необычный
И дом растет привычно
Но только медленно
- Конечно это он.
Смотри ручей, смотри же,
Получилось!
А я боялась...
Видишь этот дом?
Я в нем живу.
Но он как заводной
С утра какие-то нелепые заботы
Иди туда, оттуда принеси
Все глупо так - с работы на работу
Скажи, ручей, ну разве это жизнь?
Какой-то идиотский механизм.
Не выдержу и точно убегу.
А дом уже стоит на берегу,
Заведена заботливо пружина,
Все тикает, все бегает, спешит
На стену лезет, падает со стен
- А я так не хочу, не жизнь, а плен.
Мне снятся сны
Они так похожи
На эту жизнь,
на этот глупый дом
Вот первый сон:
Мне часто снится море.
Клокочущее море!
Дьявол в нем!
Оно ревет, ревет оно и плещет!
А от чего?
Так ветер захотел!
Он как шальной на море налетел
Так налетел, что то перепугалось.
А где же я?
Да вот тугой мой парус
Я яхта, быстроходна и стройна,
Я создана для ветра
и волна
Мне плещет лишь в догон
а я лечу
Лечу, лечу, воды едва касаясь.
Так славно от погони я спасаюсь
Им не догнать,
а впереди простор
Ах ветер, он украл меня как вор
А снасти все скрипят ему:
"Родной,
Да где ж ты был,
Мы все уж застоялись
Не скрипнуть, не звенеть от парусов
Натянутых под ветром
В затхлых доках,
речушках мелких -
- разве нам скрипеть?
Нас натянули, чтоб под ветром петь
Звенеть
и если нужно рваться
Как радостно от прошлого спасаться
Кругом простор
а рядом ветер вор
Украл и радуется, тешится в волнах
Я яхта, быстроходна и стройна

И ветер - мой,
Мы только друг для друга
И лишь ему я верная подруга...
Вот первый сон.
А есть еще другой
Ты помнишь мне рассказывал про звезды?
Безумно много их,
безбрежный океан...
Земля внизу, огромной полусферой,
Вся в темноте
И от нее как нервы,
Как спруты тянутся
И тащат в глубину.
Они напряженны - а мне не страшно.
Мне наплевать - я сильная ужасно
Я отрываюсь - не одна, вдвоем,
Мы отрываемся, а нервы - спруты рвутся,
И от бессилья злобные дерутся
Обрубками размахивая всласть
Мы отрываемся
и кончилась их власть!
А впереди бесчисленные звезды
Они встречают нас, объятья растворив
И мы плывем навстречу,
зная твердо
Они для нас!
Но как же это страшно
Там холодно и пусто и темно
И только чувствовать руки твоей тепло,
И знать тебя единственной опорой...
Вот так и снятся
То звезда,
То море...

Ручей тем временем достаточно окреп.
Окреп настолько, что уже дорогой
Идет шарманщик мимо старика
Поклажа у него невелика,
Тележка,
В ней шарманка,
Сундучок
Он что-то подсказал и старичок
Подходит к дому-
дом еще стоит
Толкнул его
тот медленно летит
Туманом съеденный, он быстро исчезает
И старичок куда-то пропадает
Шарманщик дальше, молча
А у сундучка
Приподнялась немного крышка
Оттуда вылезает коротышка
Садится с краю - это он, Печаль.
И у шарманки оказалась дверца,
Ее там не было в начале
Оттуда вылез рыжий сорванец
Садятся рядышком,
Ворона и птенец
Тележка катится, шарманщика спина,
Две пары глаз за нею наблюдают
И все это в тумане исчезает
Как будто не было.
Она
Откинулась к стене,
Глаза закрыла.
- Ну что же ты сидишь?
Скорей за ними.
- Куда? В туман?
Дороги не найду.
- Конечно лучше заводной.
- Ручей, постой!
Не надо так.
Ты видишь же мне страшно
Немножко.
Было.
А теперь прошло...
Но мне ему поверить нелегко
- А мне ты веришь?
- Я к тебе привыкла.
С тобой так просто,
необычно.
И приходить к тебе
из жизни той привычной
Так сладко.
Ты мне нужен.
Я тебе.
И благодарна я судьбе
Что ты мне на дороге той попался
- А я от одиночества спасался
Ох, если бы не ты...
Ну что же мы сидим на берегу?
Ведь нас же двое!
Двое да плюс Ку


Прошлое.


Тяжёлый сумрак, ластится туман,
Обрывки некогда крепчайшей паутины
Всё тянутся, прилипшие к ногам,
Но ни они усталости причина,
Ни листья мокрые, что трогают лицо…
Прохладные…
Я помню каждый…

Здесь всякий камень, всякая плита
И даже этот крест был мной поставлен
Я помню, он тяжелый в основании
Тащить его такая маята,
И почему так глупо упирался…
Не бросил…
Дотащил…

Зачем укрыл тяжёлою плитой
На что надеялся, придавливая камнем…
Я помню выступы и впадины его,
Тяжёлый на подъём он, как и сам я,
Когда приходится по-прежнему идти…
Идти по прежнему…
А прежнее не хочет…

Увядших листьев жалкие останки,
Те, что опять выбрасывать не стал я
Едва вмещаются в озябшие ладони,
Которые так много ещё помнят,
Которым нужно столько теплоты
Отдать… а захотите ль ВЫ?…
Ведь я иду по КЛАДБИЩУ ЛЮБВИ…
О как трудился я над каждою могилой…


ЛЮБОВЬ


Любовь натягивает струны
И ей затачивать перо
И лист подкладывать под руку,
Чтобы записывать легко

Она старательна в отборе
Начав подбрасывать слова
И каждый слышит в этом хоре
Своё и знает, что права,

Когда намешивает краски,
В твоей руке сжимает кисть,
И ты невольно пишешь сказки,
Переводя свою же жизнь

То в ритм стиха, то пляску звуков,
То в бусы образов твоих
И настороженное ухо
Отыщет правильный мотив

Любовь растопит лёд И камень
Не перекроет тот поток
И он подхватит, он подхватит
И понесёт и понесёт...


Запрягаю...


Запрягаю я повозку
Кукол складываю в ящик
Моих маленьких актёров
Самых самых настоящих
Отправляемся по свету
Ждите нас в своих селеньях
Дотрясёмся и доедем -
Им то мягко на коленях


А пока то мы в дороге
И пока держу поклажу
Мои руки, моё сердце
Слышат вздохи, мысли даже
Этих маленьких созданий
С черепушкой деревянной
Что же я туда им вставил
Как то это странно стало


Эти образы и лица
Затуманивают разум
И смывается граница
У реалий и фантазий
Сделать шаг уже не просто
Осторожно ставлю ногу
Там ступенька или пропасть?
Вот ступил - и слава Богу


Эти маленькие ручки
Будут трогать сердце Ваше
Им бы только дотянуться
А потом их снова в ящик
Перекладывая ватой
Чтоб в дороге не поранить
Не печальтесь - не пораню,
Мне то жёстко - им то мягко


Кто сюжет такой придумал?
Кто раскладывает роли?
Кто меня назначил вместе
С этим маленьким народом
Жить и путать постоянно,
Где игра, где не до шуток
И бреду я будто пьяный
Чемодан таща игрушек


И лечу уже высоко
И упал опасно низко
И нещадно палит солнце
И снега так близко-близко
Не согреться в одиночку
Не укрыть себя от зноя
Я протягиваю руки
Я ищу твои лодони


Я любовь свою лелею
Отдаю себя до капли
Я лечу к тебе дурея
Забывая кто я, как я
Я протягиваю руки
Я ловлю твои ладони
Не согреться в одиночку
Не укрыть себя от зноя


романс НЕ ВАМ


В восторге слушающих глаз
Я снова вижу изумленье
Какое славное мгновенье -
Я вновь пою, пою для Вас
Ах струн послушных перебор
Плачь образов моих печальных
Вы всё так верно замечали
Другие говорили - вздор


Другие говорили зря
А Вам бы слушать даже звуки
А уж нанизывать слова
Мои угадывать потуги
Я все слова скажу за Вас
Вы только слушайте, молчите
Я их давно для Вас припас
А Вы печальтесь и внемлите


Мне Ваших слёз не обьяснить
И затаённого дыханья
Испуганного ожиданья,
Что чудо можно повторить
Молю Вас о пощаде я -
Ведь так же невозможно слушать!
Не выдержу - открою душу,
А делать этого нельзя.


В восторге слушающих глаз
Я снова вижу изумленье
Какое славное мгновенье -
Я вновь пою, пою для Вас
Движенье воздуха... и всё,
Но вы так бережно следите...
Вы мне приснились = я спасён,
Я вас придумал - извините.


Разговор с Данкой

По дороге в неизвестность
Спотыкаясь едет конь
И глаза уже не слива
Да и грива не огонь
И капыта не играют -
Только путают траву
Всё болячки вспоминает
Или бредит наяву


Подвела его судьбина -
В тёплом хлеве не жевать
И не радует картина,
Что рисуется опять:
Каменистая дорога,
Грубый окрик седока,
Не отрады, не подмоги,
Да и дорога долека.


Табуны его пугают
И в упряжке не бежать
И дороги то не знает,
Да и на дорогу наплевать.
Слово за слово - погасла
Путеводная звезда,
Где же сытость? Где же слава?
Где же чистая вода?


Плачет тяжко, плачет горько
И в жилетку и в овёс
Кто-бы взял солёной корки
Да ли сахару б принёс
Мне бы вырваться на волю
Да почуять седока
Жаль, что ноги уж не ноги
Да и дорога долека


Губы помнят мякиш хлебный,
Помнят тёплую ладонь
И рассвет дрожащий, бледный,
На рассвете водопой...
Мне бы вскинуться игриво,
Мне б опять твою ладонь...
Жаль глаза уже не слива,
Да и грива не огонь.


И капыта не играют -
Только путают траву,
Хвост репейник собирает,
Мордой землю достаю,
Шерсть облезла, холка сбита,
Зубы стёрли удила...
В 35, ты знаешь, Данка -
Жизнь физически прошла...


Отгорело

Отгорело, отлегло - угли
Накопилось, отнесу в угол
Подожду и подойдёт время
И такое прорастёт семя


Соберу я угольки на ладонь
Осторожно разведу пламя
И слетятся мотыльки на огонь
Кое-кто из них сгорит, знаю


Соберу потом золу, пепел
И подхватит молодой ветер...


Греемся, греемся у углей
Ты подбрось ещё, не жалей
Всё течёт размеренно
И за нас отмеренно






© CopyRight, "2+ку" • 2008 •